Марина не уговаривала себя и не врала себе, может быть, только чуть-чуть шла на компромисс со сложившимся положением. В ней словно автоматически включилась какая-то защита, уберегающая психику от сильных продолжительных переживаний, и благословенны натуры, оснащённые такими предохранительными пробками! Девушка припоминала всё хорошее, бывшее в жизни: дни рождения, праздники, подарки, концерты, встречи, окончание школы, первую зарплату, удачно связанное потрясающе красивое платье и дефицит, который с превеликим трудом добывался из-под полы через целый лабиринт знакомых и толкучек, но зато и радовал же в конце, став собственностью!
Гармония в себе часто превращает хмурый рассвет в бодрящее утро, ожесточённую толкотню в транспорте в оживлённую суетню и, вообще, расцвечивает всё снаружи. Так и Марина, выйдя из дому, с умиротворённой полуулыбкой прислушивалась к тишине в душе и к шуму на ожившей улице. «Чуточку настороженности, никаких пытливых взглядов, расспросов с пристрастием. Слишком весёлая болтливость без умолку тоже не нужна: её наверняка сочтут показной. И все мои неприятности отправлены на свалку, — подытожила она уже в вагоне метро. — Ну и шикарный плащ у этой дамочки! Какой обалденный воротник! Надо запомнить эту лёгкую сборку посередине. Кстати, и этой мадам, и тысячам, и миллионам других Филипп сугубо фиолетов. Они без него не умрут. Как и я. И точка».
Марина всё-таки не была полностью уверена, что её сердце не дрогнет, когда она войдёт и увидит Филиппа или уже расположится, а он прибудет пару минут спустя, и решила в тот же миг, когда предатель обнаружится, отвлечься на какую-нибудь мелочь — хоть воображаемых слонов пересчитывать. Она придала своему лицу рассеянно-мечтательное выражение и почти что пропела при входе:
— Добрый день!
На сей раз Марина пришла последней. Все были в сборе, Света, вопреки обычаю, помалкивала. Несмотря на то, что Марина оглядела Филиппа лишь краешком глаза, перемену в его облике заметила сразу: парень был похож на кота, вдоволь наевшегося хозяйской сметаны, сохраняя после этого невозмутимый вид, и абсолютно не тревожащегося из-за того, что попользовался чужим добром. Лилия была тиха, покойна, гладка и выхоленна, как всегда. Ей не в чем было себя упрекнуть: в решающий момент она успела сказать Филиппу то, что хотела: каждый волен поступать как вздумается; никто ни в чём ни себя, ни другого не ограничивает, ни на себя, ни на другого никаких обязательств не накладывает и тянет этот союз ровно столько, сколько захочет. Лилия действительно не желала держать Филиппа привязанным к своей юбке на долгие годы, она была убеждена и в том, что это не будет для неё ощутимо важно, и в том, что любая страсть к любой красоте не живёт вечно, а во время своего существования всегда идёт по ниспадающей. Кроме того, она не знала, уедет ли через пару месяцев в столицу или благополучно добредёт до пенсии в родном Благине, и ей была неприятна мысль о том, что в трезвый расчёт могут вкрасться соображения совсем иного порядка; мысль о том, что розовый мальчик может спровоцировать её на глупости, повлиять на её волю и свободу её изъявления, ей также не льстила. Она охлаждала свой рассудок, но тело и душа хранили ощущения вчерашнего вечера; сознавать этот контраст было забавно, и Лилия молча любовалась причудливыми гранями своей сути.
Как ни странно, Света, обычно оживлённая и оживляющая всех и вся, на этот раз молчала и выглядела, случись кому-нибудь посмотреть на неё повнимательней, унылою. «Странно», сказали мы, а между тем ничего странного в её грусти не было: если Филипп, хоть и редко, но встречался с Мариной, если его вид красноречивей, чем какие бы то ни было фразы, говорил о том, чем он вчера занимался с Лилией, то Света оставалась невостребованной абсолютно и автоматически присоединялась к пенсионного возраста Лидии Васильевне. Была бы она тех же почтенных лет, не хотела бы она, как вечно озабоченная бытовыми тяготами старая женщина, взять от жизни причитавшиеся ей по молодости и желанию утехи — всё было бы терпимо, но её вот так, ни о чём не спросив, не уделив ей ни малейшего внимания, просто списали, сложили и отправили в архив! Одна хотя бы изредка красовалась рядом с Филиппом, успехи другой оказались ещё более конкретными, и только Свете не досталось ничего. В первый раз в своей жизни она старалась стушеваться, не бросаться в глаза, быть незаметнее: ей всё мнилось, что стоит лишь подать голос, что к ней стоит лишь обратиться с пустяковым вопросом — в общем, хоть как-то, мимоходом, упомянуть её имя — и во весь рост встанет, унижая и позоря её, совершенная собственная ненадобность. Но всё было тихо: Марина всё так же невозмутимо, как и пришла, печатала, Филипп отрывался от бумаг чаще, но только для того, чтобы лишний раз обласкать взглядом формы Лилии Андреевны, а сама Лилия монотонно выстукивала на калькуляторе очередные бухгалтерские изыскания. Свету чуточку отпустило, но передышка оказалась недолгой. Ещё одна игла больно уколола и без того пострадавшее нынче самолюбие: она была не нужна настолько, что в даже всегда приятном деле унизить, пристыдить, указать на невостребованность никто никакого удовольствия не находил и посему ни злословием, ни прочими подковырками не занимался. Это явное безразличие рождало в душе злобу, ревность, обиду, желание отомстить, а эти злоба, ревность, обида, желание отомстить, в свою очередь, призывали к действию, стремились к самоумножению, чтобы обрушиться и на другие головы, причинить боль, замарать, испоганить. Света исподтишка окинула взглядом кабинет и четыре головы, уткнутые в столы, она ещё смутно представляла, что можно, что нужно, что должно было сделать, чтоб преуспеть, поставить всех на место, лицом к лицу с собственной грязью.