К представителям первого лагеря можно отнести выдающегося ботаника К. Негели, с которым, как мы уже упоминали, Мендель вел корреспонденцию. По словам Жордана и Келлога “Карл Негели в своих идеях ортогенеза принимает какой-то вид мистического принципа прогрессивного развития, что-то неуловимое, что существует в живой природе и что вызывает, по крайней мере, стремление к специализации и совершенному приспособлению… Негели считает, что растения и животные развивались бы так, как развивались и без какой бы то ни было борьбы за существование или естественного отбора”. Другими словами, Негели исключает действие дарвинских факторов, вводя вместо них какой-то сверхъестественный фактор.
Другие представители ортогенеза не занимали таких крайних позиций, если иметь в виду действие отбора, и стремились объяснить развитие в одном направлении без помощи какой-то таинственной и непознаваемой силы. Так, например, Т. Эймер принимает, что направления эволюционного развития были немногочисленными и не были обусловлены действием отбора, а
законами органического роста и наследованием приобретенных признаков. Как течение химической реакции является однозначным, так и эволюционные процессы протекают детерминировано в одном направлении. Лишь тогда, когда признак окажется отчетливо полезным или вредным, может проявиться действие естественного отбора.
Эймер доказывает свои эволюционные концепции на примере рисунка крыльев бабочек и окраски ящериц. Как видим, Эймер, в противоположность Негели, не отбрасывает полностью значения отбора, а лишь резко ограничивает действие его. Среди многочисленных сторонников ортогенетических взглядов оказались главным образом палеонтологи, которые приводили много примеров развития рода в одном направлении. Они также обращали внимание на то, что в эволюционном развитии ископаемых форм иногда можно найти примеры развития структур, которые были скорее вредными для особи, и потому возникновения их нельзя свести к действию отбора.
Наконец, следует в нескольких словах вспомнить, что и решительные виталисты, одаряющие жизнь специфическими силами, которых нет в мире мертвой природы, тоже стали сторонниками эволюции. Таких взглядов придерживался, например, французский философ Бергсон, который принимал действие в живой субстанции нематериальной силы, и которую называл elan vital. Эта сила была ответственна за все проявления жизни организмов, не исключая и их эволюции. Даже и те из биологов и философов, которые приписывали действия и свойства организмов специальным жизненным силам, не могли уже отбросить самого факта эволюции.
***
В конце этой главы следует коротко охарактеризовать развитие эволюционизма в периоде после Дарвина. Если вначале острие атак было обращено против самого принципа эволюции, то после ее быстрого обоснования в естественных науках начались атаки на механизм эволюции, приведенный Дарвином. Атаки эти были успешными, так как состояние генетики и физики того времени не разрешало удовлетворительным образом ответить на возражения, касающиеся удержания полезных изменений (Дженкин, Беннетт), как и слишком короткого времени для действия отбора (Кельвин).
Это положение вещей привело к тому, что ученые начали искать другого пути раскрытия механизма эволюции, не исключая даже попыток введения в эволюционизм нематериальных факторов. Дарвинизм, то есть теория естественного отбора, в глазах многих казалась теорией умирающей. Отбору приписывали лишь второстепенную, побочную роль.
На первый план выдвигались попытки объяснить эволюцию путем появления каких-то макромутационных изменений, сведения эволюции к развитию в определенном направлении, то есть к принципам ортогенеза. Некоторые ученые, идя за примером самого Дарвина в более позднем периоде его научной деятельности, возвращались к некоторым формулировкам Ламарка, относящимся к появлению наследственной изменчивости под воздействием окружающей среды. Это направление, так называемый неоламаркизм, находило довольно многочисленных сторонников, группировавшихся в различных лагерях.
Вскоре, однако, эти пробы объяснения механизма эволюции оказались несостоятельными. Мутации де Фриза оказались особым примером цитологических расстройств у гибрида, а все попытки доказательства наследования приобретенных признаков дали отрицательные результаты. Если даже в некоторых случаях приводились “доказательства” наследования приобретенных признаков, то раньше или позже оказывалось, что в эксперимент закралась ошибка.