- Как же ты меня напугал, дорогой… Как же напугал, – шепчу на ухо, и напряжение покидает меня, превращаясь в слезы, которые я не могу остановить.
С трудом совладав с эмоциями, я ненадолго сажусь на стул, стоящий у кровати мужа и меня уносит мысленно.
Даже сложно сосредоточиться на чем-то одном. Внутри один лишь страх, который я проживала уже который день в своих кошмарах и вот он наяву.
Но правда в том, что смятение и это состояние, которое до тошноты создает воронку в животе, не ушло насовсем. Невидимое, холодное, но оно остается там.
Мои тревоги прерывает тихий скрип двери и, повернувшись, я вижу родителей Германа.
Я позвонила его маме, пока ехала в такси.
- Милаша, - Любовь Ивановна тут же подходит, стоит мне встать со стула и обнимает, всхлипывая.
- Он в порядке… в порядке.
- Слава богу, - отходит к кровати сына и трогает его свободную от катетера с капельницей руку.
- Валерий Константинович, - обнимаю его отца, который, кажется, в таком же состоянии, только слез нет.
- Спасибо, что сразу позвонила.
- Ну что вы, - трогаю его плечо, провожая к Герману. - Только Инне не успела набрать. Как-то забыла.
- Я позвонила. Она уже бронирует билет на поезд. Через три часа будет тут.
- Хорошо.
- Так что же произошло?
- Он пытался спасти ребенка, - голос дрожит.
- Порой гордость за него, уступает материнскому страху, и я ненавижу его работу, - признается тихо Любовь, опускаясь рядом с Германом.
В таком сложно признаваться даже самой себе. Но я порой ощущаю то же самое. Знаю, что это неправильно, но чувства эти никак не отключить.
Через пятнадцать минут нас просят выйти из палаты. Я получаю от врача инструкцию о том, какие вещи собрать для мужа в больницу и уезжаю домой, как и его родители, пообещав им позвонить.
В квартире тишина. Оксану мама к себе забрала после школы, потому что я бы не успела за ней приехать. Поэтому я слегка теряюсь, потому что спустя столько лет работы Германа в МЧС он впервые так серьезно пострадал.
Быстро собрав необходимое, я хватаю журнал со сканвордами, который он порой разгадывает, когда хочет передохнуть и выезжаю на такси к его дежурной части, чтобы взять машину.
Там встречаю несколько знакомых мужчин, с которыми работает Герман. У него вообще вся команда очень сплоченная. Он всегда говорит, что они его вторая семья.
Мы недолго говорим, потому что… Потому что порой нечего сказать и все. Сев в автомобиль я отправляюсь в больницу.
Это платное отделение, поэтому меня сразу пропускают в палату к мужу и стоит сделать шаг, я сталкиваюсь со взглядом своего супруга.
- Герман, - потрясенно шепчу и тут же спешу к нему.
Обнимаю его, и вся боль переживаний внезапно сходит на нет.
Мне было важно увидеть его взгляд, увидеть, что он по-прежнему со мной.
Слегка отклоняюсь и, погладив по щеке, улыбаюсь ему.
- Привет, родной.
- Привет, - с трудом отвечает, и его взгляд слегка расфокусирован.
- Рада, что ты…
- Ребенок, Мила, - внезапно перебивает меня Герман. - Я спасал ребенка...
В горле образуется большой ком, причиняющий боль, но я не хочу прямо сейчас с ним об этом говорить и не уверена, что должна именно я.
- Тебя нужно осмотреть, - сажусь ровно. – Я позову врача и позвоню твоим родителям. Мы все за тебя очень переживали.
Его ответом служит короткий кивок, затем он погружается в беспокойные мысли.
Я зову врача и остаюсь за дверью палаты, пока он проводит осмотр.
Мне остается лишь сидеть в коридоре и молиться, чтобы это скорее все закончилось.
Когда врач выходит из палаты и позволяет мне снова пройти к мужу, на часах уже поздно.
- Завтра или послезавтра с ним начнет работать психолог, - говорит мне мужчина.
- Хорошо. Спасибо.
Герман все еще лежал и смотрел в окно, когда я снова оказалась рядом.
Вероятнее всего, ему врач уже сказал о случившемся. Потому что мой муж был очень далеко своим сердцем и мыслями.
- Как ты?
Он повернул голову и просто посмотрел на меня. Без ответа.
- Завтра я приду с Инной. А после школы привезу Оксану.
- Хорошо.
Продолжая с ним говорить, у меня было ощущение, будто я ступаю по минному полю.
На самом деле в воздухе ощущалось странное напряжение, которое рядом с мужем я никогда прежде не испытывала. После тяжелых смен он всегда был таким, что позволял обнимать и молча считать минуты, или же вести долгие беседы о чем угодно. Или же просил тишины, которую я ему обеспечивала с пониманием.
В этот раз… что-то казалось иным.