Артём делает шаг ближе. Хочет прикоснуться.
Но я предупреждающе выставляю руку. Мотаю головой. Злюсь, что не могу запретить ему приходить.
− Ты не понимаешь, что мне лучше без тебя, Артём? – С трудом сдерживая слёзы, хриплю. – Какого чёрта ты ходишь?
− Потому что я… люблю тебя… - Эта простая фраза выбивает воздух из лёгких.
Закашливаюсь. Слёзы дерут горло.
А ещё мне так противно, что меня вот-вот стошнит.
На него. На идеально выглаженную рубашку, которую ещё совсем недавно я собственноручно кидала в стиральную машину.
А она… Значит, постирала и погладила?
− Убирайся! – Кричу, размазывая по лицу злые слёзы. – Катись к той, кто гладит твои рубашки, Артём! Неужели ты думаешь, что я такая дура?
− Мышонок, - он начинает.
Захлопывает рот, так и не успев продолжить.
Когда моя пятерня с выставленными острыми коготками проносится возле его лица. Заставляет воздух завибрировать.
− Я…тебе… не мышонок! – Зло усмехаюсь. – Я давно уже доросла до тигрицы, только ты этого не заметил, Хмельницкий!
− Маш, ну давай поговорим… Дай я объясню…
− Объяснишь? Что ты мне объяснишь, Артём? – В моём голосе тонна льда. – Что пока я готовила для тебя обеды и ужины, ты кувыркался со своей помощницей?
Отодвигаю от себя стойку с капельницей. Опускаю ноги на пол.
И пульс взрывается набатом в висках. Лупит по разуму.
Глаза застилает злой туман. Перед лицом – разноцветные мушки.
И кажется, я готова разорвать сейчас мужа за то, что он посмел снова явиться сюда.
Просить о прощении.
После того, что я сама видела. И слышала.
− Что я жертвовала всем, лишь бы тебе было удобно? Думала в первую очередь о тебе, а потом – о себе? – Холодно спрашиваю прямо в лоб.
Подхожу ближе. Вцепляюсь пальцами в спинку стула. Облокачиваюсь, чтобы не упасть.
Потому что меня штормит. Качает.
А ещё в груди всё огнём горит. Печёт.
И физиономия Артёма, некогда такая любимая, сейчас мне кажется маской предателя.
Которую он, наконец-то, сбросил.
− Машуля, послушай… - Отходит на шаг назад.
Выставляет ладони вперёд. Смотрит с опаской.
− Дай мне рассказать…
− Что рассказать? В какой позе твоя помощница любит тр_хаться? – Фраза вырывается резко. С шипением.
Ярость застилает глаза.
Стелется туманом перед лицом.
И рука сама поднимает стул. С силой отправляет его в изменника.
− Маша! – Ставит блок. Успевает закрыться.
В растерянности переводит взгляд на пол. На то, что ещё недавно было стулом.
И ко мне в два прыжка подскакивает.
Хватает за запястья. Защёлкивает пальцы на коже, словно наручники.
И на себя тянет.
− Маша!
− Нет! Убери свои лапы! Убери! – Трепыхаюсь в стальных руках как выброшенная на берег рыба.
Артём не слышит. Или не хочет слышать.
Сгребает меня в медвежьи объятия. Дышит в ухо.
− Малыш… Машунечка моя… Прости… - Шепчет, обдавая жарким дыханием.
Баюкает в руках как маленькую девочку. Зарывается носом в мои волосы.
Жмёт ближе. Не отпускает.
− Отпусти, - рыдаю навзрыд.
Хочется убежать из больницы. От него. От себя.
И исчезнуть.
Только чтобы эта боль в груди перестала саднить.
− Нет, не отпущу, Маша, никогда… - Хрипит.
Пробегает губами по моей шее. Втягивает носом аромат парфюма.
И выдыхает с остервенением.
− Мне никто кроме тебя не нужен… Никто…
Мне больно. Очень больно это слышать.
А ещё понимать, что это – ложь.
Что всё это время муж беззастенчиво лгал мне. Имел другую женщину. Радовался, что будет сын.
Ходил с ней на УЗИ.
− Убери свои грязные лапы, Артём! – Выворачиваюсь из его тисков.
Дышу тяжело. Натужно.
И дверь распахиваю. Настежь.
Голос дрожит и срывается. Сипит, как после тонны мороженого.
А ещё сердце внутри просто ходит ходуном. Разрывает рёбра.
− Убирайся! И никогда больше не приходи!
− Завтра я улетаю в командировку. – В голосе Тёмы обречённость.
Но он всё же поднимает на меня глаза.
Тёмно-зелёные омуты засасывают. И дышать больно.
− На три дня, Маш. А потом я вернусь и заберу тебя отсюда.
Глава 3
Маша
*****
− Он не уступает, Ева. – Прячу лицо в ладонях.
Скольжу подушечками пальцев по скулам. И ощущаю, как кожа под ладошками снова намокает.
Горит.
− Смотри, твой Хмельницкий упёртый, - качает головой.
Продолжает гладить меня по волосам, замирая лишь на мгновение.
− Может, ты всё же с ним поговоришь?
− Нет. И давай закроем эту тему. – Припечатываю, скрещивая взор с подругой.
Выворачиваюсь из-под её руки. Расправляю плечи.
Говорю достаточно твёрдо. Так, чтобы Ева тоже поняла – для меня Хмельницкий умер. И похоронен.