— Ты сомневалась, что я люблю тебя? Как ты могла усомниться?
— Тогда почему ты не приехал в Париж?
— Я ездил в Париж три года назад к девушке, в которую был влюблен. И больше не могу. Как ты не понимаешь? Я же вроде тебе рассказывал. История дикая.
Она слушает его рассказ о том, как молодой человек три зимы назад приехал в Париж…
Они сидят на крыше; на улице тепло. Похоже, скоро весна. Он захватил одеяла и бутылку скотча.
— Все так, как и должно быть, — говорит она.
— Я тоже об этом думал, — говорит он. — Всё, кроме меня. По-моему, я не тот, кто тебе нужен. Тебе разве не страшно?
Она улыбается, глухая к его словам. Страшно той, кто осталась в Париже. Их языки, вновь превратившись во влюбленных тюленей, нежатся и ликуют. Голова у нее из цельного мрамора.
— Правда в том, что ты меня бросишь, — не унимается он. — Какая разница почему. Всегда найдутся резоны.
— Это твои резоны.
— Законы, — уточняет он.
Айван рассуждает о фактах, судьбе и законах. Она не слушает. Любовь внушает ощущение простора; по реке Гудзон поднимается ночь, какие заливы и внутриматериковые озера лежат в этих объятиях — Аляска в ее ладони.
— Ты видишь меня через десять лет? — допытывается он.
Даже с закрытыми глазами она не видит дальше его лица. За его спиною ночь усеяна чужеземными местностями и датами — как из прошлого, так и будущего.
— Я сплю, — бормочет она.
— Неправда. Почему ты не показываешь мне свои глаза? Я знаю, что ты не спишь. Открой глаза. Я хочу видеть твои безумные глаза.
За несколько недель до того дня, когда Софи Блайнд поднялась по трапу в обитое тканью нутро реактивного самолета, за несколько недель до того, как она забронировала билеты, до того, как написала любовнику, чего ей хочется, еще в январе, когда деревья в Париже стояли голые и город напоминал блеклое сырое белье, а Нью-Йорк был блеклый, продуваемый всеми ветрами, в январе, в незаписанный час своего рождения, ее обнаженное желание начало путь к нему.
Она стоит на террасе за его окном. Снег перестал. Айван сидит за столом в ярко освещенной комнате. Не может быть, понимает Софи. Она уйдет, не постучавшись, как велит идеальная любовь. Но не в силах отойти от окна. Ее завораживает белизна его рубашки, ткань в непосредственной близости от его кожи, чистый край воротника; она жаждет ощутить этот вкус — нежный, как у сердцевины латука. Она уйдет. Только бы мельком увидеть буйную зелень его радужных оболочек — и она уйдет.
Вдруг он поднимает глаза, смотрит в окно. Заметил ли он расплывчатое лицо — зрачки впились в окружающий мрак, чернота меж раскрытых губ сливается с нескончаемой ночью? Неважно, она уже внутри. От окна в морозных узорах отделяется силуэт и решительно юркает в комнату.
— Мне не следовало приходить, — говорит она, заполняя комнату; волосы ее торчат во все стороны, мерцающий нимб снега; она совсем как невеста. Но снег стремительно тает. Софи поспешно обнимает Айвана, ищет, чем бы прикрыться.
— Отлично выглядишь, — говорит он. — Разумеется, это прилично. Боги всегда расхаживают нагишом.
Она проделала такой путь, чтобы сказать ему кое-что, но теперь не может вспомнить, что именно пришла сказать. Да и в этом нет нужды, ведь они наконец вместе. Он извиняется за холодную индейку; он не ждал Софи. Она жадно ест.
— На вкус как кролик. — Софи обсасывает косточку. Утверждает, что птица с душком.
— С ума ты сошла, взять и вот так явиться, — вдруг произносит он. — Это же безрассудство… — Она мелкими глотками прихлебывает вино, слушает, как он бушует. — Когда тебе было двадцать, я бы тебе не понравился, — продолжает Айван. — В двадцать лет такой, как ты, подавай такого, как Эзра Блайнд. Да и не только тебе — всем женщинам. — Он выплевывает последние слова и с неожиданной яростью заключает ее в объятия. Какой неистовый поцелуй. Есть в этом что-то животное. Они пятятся, пошатываясь, точно в любовной сцене из немого кино.
— А чего ты ждала? — улыбается он, и оба осознают, что им это снится. Ей все равно, это ее единственный шанс. Они летят высоко над городом.
Стоит день, пахнет снегом, зимнее небо, словно давным-давно. На скованной льдом реке дети катаются на коньках. Софи видит чистые яркие краски их шарфов и вязаных шапок. Софи и Айван взмывают ввысь, в безоблачно-синее небо. Он метит прямо на солнце. Ослепленная, она ищет его губы — еще хотя бы раз. Но и она осознала, что все стало бессмысленным.
— …пока сон не закончился, хочу успеть сказать тебе, что уже еду. Лечу. «Люфтганзой», «Эйр Франс», «Исландскими авиалиниями»…