Я и сама дивлюсь, к чему эта комедия. С телом вечно всякие трудности. Вот бы взять и просто исчезнуть. Улетучиться целиком — с одеждою, обувью, перчатками, сумочкой и прочим. Так все это нескладно, то, как Бог…
Николас вернулся от гробовщика. Обещали доставить к шести. Страшит предстоящий путь. Французские железнодорожники устроили «медленную» забастовку. Николас предлагает кремацию. Пытается убедить Эзру, что огонь — моя стихия.
— Все знаки указывают, — шутовски пожимая плечами, с улыбкой твердит Николас, — боги против того, чтобы ее предали земле. Земля — не ее стихия. Перевозка гроба самолетом обойдется в две тысячи франков. Старых франков или новых? Эзра задумался. Друг Николаса завтра едет на машине в Неаполь. Можно в складчину… Тайком провезти гроб через итальянскую границу — пустячное дело. И потом развеять прах над Эгейским морем. Эзра убегает сделать междугородный звонок, пока работает почта. Николас изучает расписание кораблей, отплывающих из Неаполя. «Гримани» заходит в Палермо, Пирей, на Кипр, но отправляется слишком поздно, в субботу. Из Неаполя на Капри три раза в неделю ходит паром, утром в четверг — на Стромболи.
Всегда хотела увидеть вулкан.
РАВВИН СОГЛАСИЛСЯ. Похоже, меня все-таки похоронят по еврейским обычаям. Семейство Эзры устроит прием в квартире его сестры в Вене.
Все серебро в доме Ренаты — подносы, чаши, бокалы, тарелки, подсвечники — сияет празднично, как на Песах, только большой стол отодвинули к стене, чтобы освободить место для гроба, вынесли стулья и завесили зеркала. В коридоре у детской слышен веселый гомон: дети обступили маленькую толстушку с длинными рыжими волосами. Наверняка это мать Эзры раздает детям шоколад — но я думала, бедняжка умерла; помню, как мы по дороге в Париж посетили открытие ее надгробного камня, стоял прелестный летний день, и как-то не верилось в происходящее. Ее самодовольное кошачье лицо — глазки-щелочки — сияет, ну конечно, это она, с шоколадными конфетами на ладони, цокает языком, будто сзывает цыплят. Старая добрая Сози — одной рукой раздает сласти, другую запустила в волосы на затылке, поправляет шпильки — никак не хотят держаться — или нащупывает пуговичную петлю, или хватает за руку проходящего мимо, чтобы сделать комплимент. Отец Эзры, с щеголеватой раввинской бородкой, гордо выпятив брюхо, пытается незаметно стряхнуть белые крапинки с ее субботнего платья — крошки пудры, пушинки, перышки из матраса. Сози, как обычно, забыла застегнуть молнию сзади на платье, но лучшая история — о том, как на Песах она торопилась одеться (как всегда, опаздывала, гости уже собирались), вышла нарядная, в бриллиантовых серьгах и в красном платье, но забыла снять ночную рубашку. Я рада, что для нее все сложилось вот так. Не смогла бы бросить Эзру. Пришлось бы остаться с ним ради его матери. Она вверила мне сына. Помню, когда врач в родильной палате сказал мне: «Держитесь, Софи, у вас будет прелестный мальчик — правда, нужно подождать, он идет вперед ягодицами, и это займет еще часа три, — но мы точно знаем, что это мальчик». Когда я наконец услышала — я так кричала, врач повторял «мальчик», — когда я услышала «мальчик», я подумала, что мать Эзры будет очень счастлива — если, конечно, это правда, потому что мне не верилось. А потом, когда я пришла в себя, Эзра — взволнованный, чопорный, удивленный — сообщил мне, борясь с собой (благоговение наконец одолело его цинизм), вот тогда я уже поняла, что это правда… И первым делом подумала: «Мать Эзры будет счастлива». Эзра, я сама, неважно; мой отец с его «мальчик — большая проблема» — одна всеведущая фрейдистская бровь опущена, вторая вздернута, двусмысленная улыбка. Неважно, Эзра, отец, я, акушерка, что показывает мне новорожденного с личиком эскимоса. Я слышала, как он кричал, когда ему пытались выпрямить ножки, чтобы записать в больничную карту его рост. Я думала лишь о том, как будет счастлива Сози, когда получит телеграмму. Наверное, я тогда единственный раз не думала о себе. Попаду ли я в рай? Никогда не понимала эту систему, рай-ад — разве что для разнообразия языка. Сози вносит большое блюдо, над ним поднимается пар — явно не заливная рыба. Интересно, знает ли Сози, что я умерла. Не обращает внимания на гроб, может быть, не расслышала, как Эзра сказал мне перед свадьбой: очень хороший человек и слышит только хорошее, скажи ей, что гостьи раскритиковали ее платье, и она ответит с улыбкой — я рада, что им понравилась моя шляпка; если ее муж пожалуется, что мясо как подошва, она ответит — я так и знала, что тебе понравится мой шпинат…