Сьюзен читает «Пистис Софию»: …я снова взглянул вниз, на мир человечества, нашёл Марию, ту, которую называют матерью моей по физическому телу. Я заговорил с ней снова под видом Гавриила, и когда она обратилась в Вышину, ко мне, я заронил в неё Первую Силу…
В своем дневнике Сьюзен пишет: Я сижу в своей комнате. Я ухожу. Я прихожу и жду, пока пройдет время. Недели через две я утоплюсь.
Дэвид Рифф пишет: Моя мать, однако, всегда думала, что непосредственной причиной самоубийства Таубес были плохие отзывы, которые получил роман, прежде всего дикая и с точки зрения сегодняшнего дня поразительно женоненавистническая заметка критика Хью Кеннера в «Нью-Йорк таймс».
Сьюзен Сонтаг пишет в своем дневнике: Что осталось от Сьюзен? Роман, который никто не читал, да рукопись о С. В. [Симоне Вейль], которую я храню в шкафу в Нью-Йорке (непрочитанной), и о ней никто не знает.
Из Будапешта они на поезде добрались до Парижа, чтобы сесть на пароход, который увезет их в Америку. Двадцатый век представлялся Софи не продолжением девятнадцатого, а невероятными событиями, удивительными и таинственными, как хроника в темном зале кинотеатра, и события эти чаще случались в Америке, чем где бы то ни было. Америка и была двадцатым веком. Утром, сразу после завтрака, одиннадцатилетняя Сьюзен выходит на вторую палубу, чтобы посмотреть, не видно ли берега. Нет ни точки на горизонте, и это радует ее. Сегодня пятница, скоро шабат.
Софи встает из гроба, чтобы примерить одну из шуб, сбереженных матерью во время немецкой оккупации. В кармане шубы она нащупывает конверт, вскрывает его и читает письмо от отца. Отец пишет ей о детстве в богатой еврейской семье. Психоаналитик, не верящий в бога, использует для своего повествования короткие истории, анекдоты, το ανέκδοτον — буквально «не изданное».
Симона Вейль читает «Цветочки» Франциска Ассизского.
Голова Софи катится по брусчатке. Голова Софи пишет роман. Голова Софи смеется.
Развод
Эльзе Фёст, знавшей эту книгу еще до того как та стала книгой
Один
ОНА С ОГРОМНЫМ ТРУДОМ открывает глаза, но комната не та; потом она торопливо шагает по людной улице мимо фешенебельных магазинов, витрины Вандомской площади манят ее, циферблаты наручных часов плоские, как монеты; но она знает, что это неправда, она лежит в комнате на кровати и понимает, что нужно открыть глаза. Она то открывает, то закрывает глаза, на этот раз в постели, она узнает эту комнату, свет высокого этажа, возле реки Гудзон. Но глаза ее закрываются сами собой: стоит моргнуть, и комната изменяется, окно то здесь, то там, чернота застилает обзор. Теперь она различает очертания мужчины, вспоминает раздирающую боль, ее тело к такому оказалось не готово — это ее любовник? — он стоит в пальто возле ее кровати, наверное, я кричала как дикая, думает она, интересно, слышал ли он мой горячечный бред и как я изрыгала проклятия, когда закипела кровь. Если и слышал, притворяется, что не слышал, из доброты ли, из равнодушия, потому что предпочитает не верить тому, что видел и слышал. Он хочет запомнить ее величественной и красивой.
Она заговаривает, но она уже далеко, голос ее так слаб, речь удивительно плавная и быстрая. Она смеется. Никогда еще она так не смеялась. Очертания мужчины расплываются, темная вялая масса покачивается слегка, она видит его белые ступни — он повесился!
Разумеется, Софи Блайнд в это не верит, ведь, как известно, чтоб испугаться чего-то, необязательно в это верить: она изучала философию, эпистемологию, публиковала статьи по вопросам верификации. К тому же сейчас она ничего не видит. Может быть, самолет накренился и пальто на вешалке покачнулось. Или это стробоскопический эффект.
Боль повысилась, буквально взмыла. Поначалу Софи не видела. Что это за белая ласка? Бог мягчайшей кистью рисовал мир на ее сетчатке, звезды, летящий снег, лепестки, ряды каштанов в цвету, каждый листик щекочет зелено. Никогда еще она так не смеялась. Но и в это верить не след. Необязательно верить в то, что приводит тебя в восторг.
Она в комнате на кровати, Софи Блайнд цеплялась за эту знакомую мысль, пока ей снился нелепейший сон.