Да сон ли это?
Она в комнате, пишет. Но вот незадача: все страницы блокнота уже полнятся словами на чужом языке. Она садится в кровати. Комната ей незнакома, высокий потолок, мраморный умывальник с кувшином, платяной шкаф, что-то французское, провинциальное — номер в старомодном отеле первого класса на нормандском морском курорте. Явно сон, потому что ей вспоминается промышленник из Милана, они мчались по побережью Амальфи на его «альфа-ромео» — вот вам дата и место; но что же с ним стало? Надобно всё записать — быстро, пока он не пришел, — на кружевной бумажной салфетке, что лежит на подносе с завтраком. Комната снова переменилась, но Софи уже привыкла. Она привыкла к незнакомым комнатам. Она всю жизнь путешествует.
Может быть, эта комната с набивными кисейными занавесками, прикрепленными к оконной раме, с тяжелыми драпри тусклого цвета, с высокою стопкой подушек, находится в квартире ее бабки в Будапеште. На стене обрамленные в серебро фотографии бородачей. В задней комнате суета, доставляют заказы; слышно, как выбивают ковры, повесив на подоконник, как скребут щетками камень, как встречают и провожают гостей, как скрипит дверь буфета, когда из него достают очередной винный бокал.
Она рассматривает страницу Библии с иллюстрациями Доре, на рисунке потоп, внизу водоворот обнаженных тел, мертвые чувственно раскинулись на камнях, сверху спускается великий белый ковчег; в следующее мгновение кто-то переворачивает страницу: пасторальная сцена. Призрачный силуэт обшаривает комнату, достает из комодов вещи — может, дядя или кузен. Разрозненные аляповатые пожитки из 1890-х и 1920-х — сапоги, нижние юбки, шляпки, веера. Уверенная быстрая грация, с какой он перебирает вещи, намекает на то, что это ее любовник, любовник дразнит ее, накидывает прадедову бекешу, потом теткин палантин из черно-бурой лисы; маскарад зашел чересчур далеко. Прекрати, умоляет она, но он уже натягивает через голову расшитое блестками платье ее матери: появляется накрашенное женское лицо, идеальное сходство, светлые кудри, черная мушка под левым краешком рта; мать сидит, положив ногу на ногу, как Марлен Дитрих, в платье с глубоким вырезом, кто-то трясет комнату, точно калейдоскоп, люстры распускаются, как цветы, и роняют лепестки в зеркальные бальные залы, слишком много яркого света и отражений. Софи Блайнд уже сомневается, сон ли это. Ей в голову приходит другой вопрос. Можно ли вспомнить под действием дьявольского дурмана, как приняла его, даже если тебе не подлили его в чай, грязные ублюдки, даже если тебя никто не обманывал, ты сама согласилась, как дура, — так вот запомнишь ли ты тот дурман? Софи Блайнд ничего не помнит.
Она поднимает глаза на любовника, изумленная фразой: «…это счастье, столь невероятное, мы называем любовью…» Он сидит на краю ее постели, угрюмо курит. Она гадает, почему голова его запрокинута, взгляд устремлен в пустоту, она хочет видеть его глаза, «…потому что ты умерла, Софи, — слышится голос словно бы из письма, которое она читает, — умерла».
«Мы об этом уже говорили», — хочет сказать она. Но вместо этого напоследок глядит на его любимое лицо. Оно исчезло. Куда? Пропало. Слилось с обоями? Средневековая сцена охоты, фоном линялая зелень, в верхнем левом углу парит нарисованный замок, на переднем плане анфас пятнистые далматины на задних лапах словно выпрыгивают с холста — подумать только, до чего мастерский ракурс в Средневековье! Она всегда подозревала, что современность, Реформация, Ренессанс — просто школьные шутки, конец света настал, как и предполагали, в 1174-м, но никто в него не поверил. «Да и зачем бы он нужен, этот двадцатый век?» — повторяет ученический вопрос знакомый голос с сильным немецким акцентом. Это было в другом сне. Теперь она ничего не видит. Точнее, видит слишком многое слишком быстро. И с открытыми, и с закрытыми глазами. Любовник ее в комнате и хочет ее успокоить. Кто охотится в ее голове? Птицы, убитые влет, черным градом сыплются отовсюду, так же быстро порхают новые, крики их режут слух.
Она понимает: все кончено. Но не может остановиться.
Ей надо привыкнуть к своему новому голосу.
Да, я умерла. Я знала, что умерла, когда попала сюда, но не хотела говорить первой. Не сразу же по прибытии. Видишь ли, я сомневалась. Все казалось мне таким новым, и водяные баки на крышах, и широкие авеню, и тяжелые стеклянные двери, и мальчишки, игравшие на тротуаре в тачбол. Точно я первый раз очутилась в Нью-Йорке. Порой восприятие реальности мне изменяет. Но я еще никогда не чувствовала себя настолько живой, как сейчас. Вот что странно. И твое присутствие. Ты слушаешь. Или просто глядишь на мое лицо, пока я сплю; ты говорил, оно всегда такое спокойное. Я знаю, ты далеко… Наверное, ты говоришь мне слова, чтобы все разъяснить. А ведь в словах, пожалуй, и нет нужды. По сути, женщины хотят только счастья, говорил ты, хотят счастья больше, чем правды и власти. Мне же важна правда. И теперь, когда я умерла, мне важна только правда.