Сидя в отделанной деревянными панелями библиотеке, Софи писала на новом своем языке. Предложения складывались медленно, лежавший на столе венгерско-английский словарь то и дело подначивал ее сочинить что-то, что она не планировала, лишь бы на листе у нее появилось диковинное словцо, случайно замеченное в словаре.
Солнце уже садилось, когда вдали показалась земля. Плоский берег, невысокие бурые валуны. Скоро увидим статую Свободы, сказал какой-то мужчина, указывая на солнце, ее подарили французы. Но увидеть статую Софи не успела: пришлось уйти в курительный салон второго класса дожидаться таможенников. Софи то и дело вскакивала, выглядывала в иллюминатор, но не видела ничего, кроме движущихся людей или борта другого судна. Причалили уже затемно, спустились в толпе по трапу, очутились в тесном коридоре, похожем на продолжение трапа, и через узкие двери попали в огромный зал, где расставляли багаж под всеми буквами алфавита.
— Мы еще на корабле? — все время спрашивал маленький кузен Софи.
Далее последовало оживление, какое бывает, когда после недели в море сходят на берег; день в большом нью-йоркском отеле — дети гонялись друг за другом по лестницам и на лифтах по всем тридцати этажам; еще день ехали в Питтсбург, опустошая огромные пакеты с сэндвичами, картофельными чипсами, всевозможными сластями и газировкой, которой снабдил их американский дядюшка; неожиданно — так им показалось — вышли из машины и очутились на замусоренном тротуаре, стремительно, мельком взглянув на людей, сидевших на крыльце, сквозь узкие двери попали в подъезд и поднялись на четвертый этаж; потом дядя Дэвид сказал: «Ну вот и дома», и они вошли в однокомнатную меблированную квартиру, и всех охватило потрясение утраты, которое они вынуждены были скрывать.
Каждый вечер в то первое долгое лето она слушала приглушенные, полные муки голоса взрослых и засыпала в уверенности, что они уедут обратно. И лишь после того как в сентябре разразилась война, все наконец осознали, что путешествие в Америку стало последним. В Венгрию они уже никогда не вернутся. Венгрия присоединилась к нацистским силам; это больше не их страна. С той поры Софи сомневалась, имеет ли то прошлое, которое было в Венгрии, хоть какое-то к ней отношение. Она больше не думала о Будапеште. Та девочка, какой она была там, осталась там. Случайные воспоминания о каких-то местах и мгновениях сразу же расплывались из-за смущения и стыда. Пожив в Питтсбурге год, Софи не ответила бы, чего ей не хватает в Америке; разумеется, ей не хватало отца — он остался в Нью-Йорке. Но она ни разу не поймала себя на том, что ей не хватает каких-то вещей, к которым она привыкла в Будапеште.
Они жили в одном из длинного ряда одинаковых домов, входивших в еврейское гетто; кварталом дальше на той же улице располагалось гетто ирландское, а за следующим перекрестком начиналось уже итальянское. Дети из этих трех гетто не общались друг с другом; выкрики и оскорбления не в счет. Странно было очутиться в еврейском гетто в Америке, где к евреям относились иначе, не так, как в Будапеште. В гетто ее приняли, потому что она «аидышке», и дети стремились сделать из нее «свою аидышке», говорили ей, с кем водиться, а с кем не стоит, учили ее идишу. Лавочники посмеивались над ней из-за того, что она говорит по-английски без сильного идишского акцента. Дети шпыняли ее из-за разлетевшегося по кварталу слуха, что Софи якобы ходила в гости к девочке-ирландке, католичке.
В школе были шумные классы, на переменах в коридорах завязывались потасовки, сердитые учителя кричали, раздавали тычки, пытаясь поддерживать порядок. Часто Софи не знала, откуда те дети, которые орали на нее и не желали с нею водиться, — из еврейского гетто или из «прочих».
Была аптека на углу, где кучковались дети постарше; каждый ребенок, облизывающий мороженое или леденец на палочке, мечтал в один прекрасный день попробовать сандей или банановый сплит с огромных рекламных плакатов, расклеенных на витринах. Был район Ист-Либерти с его множеством мелочных лавок, двенадцатью кинотеатрами, киосками с газировкой, игровыми автоматами, вонью выхлопного газа, смешанной с ароматом попкорна и сладких безалкогольных напитков: сюда вечерами и в выходные стекалось все население окрестных трущоб. И над всеми витринами, неоновыми вывесками кинотеатров, гигантскими коробками хлопьев, шинами, тюбиками зубной пасты, глупо лыбящимися физиономиями мужчин, женщин и детей — они пили пиво, ели суп, радовались новой машине — высились боги Америки.