— Значит, тебе нравится цыганская музыка. Я и сам питаю к ней слабость.
Он знает одно местечко, открытое всю ночь, надо лишь подкупить жандарма. Но у них впереди весь день — не хочет ли она перейти по мосту в Буду и увидеть свой старый дом?
Они стоят перед высокими железными воротами, на которых висит замок; Софи окидывает беглым взглядом красный оштукатуренный дом на холме в конце каштановой аллеи, потом смотрит на руки Петера, сжимающие железные прутья ворот; Софи к ним не прикоснулась. Петер коротко рассказал обо всех, кто жил в этом доме после отъезда Ландсманнов. Теперь он принадлежит государству. Софи думала, что расстроится или хотя бы растрогается, но ничего не почувствовала. Она обратила внимание, что их бывший дом ютится меж высоким старинным особняком, окруженным слева кустами, и домом поменьше; позади, с другой стороны от него, высится жилая многоэтажка; все эти строения бросались в глаза, даже странно, что она о них позабыла.
На обратной дороге в Пешт, проходя мимо Кровавого луга по направлению к новому мосту, Петер твердил: как странно, что в детстве они вместе играли, столько времени проводили вместе, но совершенно не знали Друг друга.
— Дети могут месяцами играть вместе и ни капли не привязаться друг к другу, — заметил он, — тебе не кажется, что так и есть?
Она не поняла, что он имеет в виду; Софи помнила, что та девочка, которой она была когда-то, очень дорожила дружбой с маленьким Петером. Лицо его почти не изменилось; прежний тощий мальчишка очень вытянулся; Софи никак не привыкнет, какие у него широкие плечи и большие ноги; он теперь другой человек, и она не знает, что чувствует рядом с ним, что должна чувствовать — впрочем, как и со всяким молодым человеком. С Петером ей точно так же ничего не понятно, как и с любым мужчиной, она ждет, чтобы что-то случилось, изменилось в ней или между ними; она никогда не знала другого чувства; спрашивает себя: «Могу ли я полюбить этого мужчину?», дожидаясь какого-то невозможного откровения или просто чтобы мужчина облапил ее, лишил воли.
Перед самым рассветом таверна закрылась, и они танцевали навеселе на пустынной площади, Петер сказал Софи: «Надеюсь, мы встретимся в Лондоне». У него как раз заканчиваются очень сложные отношения с женщиной старше него, и такая девушка, как Софи, произвела на него глубокое впечатление, — серьезная, вдобавок девственница, да простит она его, но это дикое место, он надеется, они встретятся, когда он выберется из этого дикого места.
— Вряд ли когда-нибудь во всем этом появится смысл, но я приеду в Лондон, и как знать…
Десять дней спустя в ночном поезде до Женевы онемение, охватившее ее в Будапеште, понемногу улетучивается. Софи вспоминает, как летела из Праги: десять дней назад ранним утром их самолет миновал предгорья Карпат, где Дунай поворачивает к югу, Софи увидела изгиб Дуная, и ее охватило ощущение, будто она возвращается домой; она таращилась сквозь толстое стекло, сдерживая нахлынувшие чувства, воспоминания о давних летних днях, и неожиданно прослезилась. Не время сейчас вспоминать запах Дуная в Вишеграде, и все эти десять дней она передвигалась настороженно, точно во сне, в котором нет смысла подбирать рассыпанные по улице золотые монеты, потому что проснешься в комнате в другой стране без этих чудесных монет и почувствуешь, что тебя жестоко обманули.
— САМА НЕ ЗНАЮ, зачем я здесь сижу, — говорит Камилла. — У нас ведь с тобой нет ничего общего, верно?
— Ты сама мне позвонила, — беспечно напоминает она матери и принимается заваривать чай.
— Я позвонила тебе, потому что твой отец спросил меня по телефону, как у тебя дела. Я даже не знала, что ты вернулась в Нью-Йорк. Ты же мне не пишешь. Мы с тобой годами не разговариваем. Я уже смирилась с тем, что у меня нет дочери. Но твой отец — забавный человек. Ему не дает покоя, что мы с тобой не общаемся. Я этого не понимаю, ведь, по правде говоря, мы с тобой совершенно чужие. Зачем я здесь сижу? Я тебя совсем не знаю. А ты не знаешь меня.
— Потому что так хочет отец. Все очень просто. Ты сама только что сказала: ты приехала, чтобы сделать ему приятное. И со мной он ведет себя так же. Каждый раз, как звонит, спрашивает: «Ты разговаривала с матерью? Ты знаешь, как у нее дела?» И вот мы сидим здесь с тобой, чтобы сделать отцу приятное. Так давай хотя бы выпьем чаю и поболтаем.
— Какие вы оба забавные! Ты и твой отец! — она смеется, качает головой. — Я буду пить чай со своей дочерью, — театрально произносит Камилла. — И мы будем делать вид, что нам приятно общество друг друга. — Она говорит и говорит, пока Софи подает ей чай, спрашивает, не нужно ли сахару, сливок, не хочет ли она сэндвич или печенье — может, бренди?