— Я пишу роман.
— Моя дочь пишет роман! — торжественно повторяет Камилла. — Замечательно! Он больше о любви или скорее о философии, психологии? Твой отец сказал, что для своей новой книги ты расспрашивала его о семье. Это правда? Я столько всего могу тебе рассказать… Скажи, — застенчиво продолжает она с детским любопытством во взгляде, — у тебя кто-нибудь есть — в смысле, любовник? У тебя есть любовник! — восклицает Камилла.
— Это тайна.
— Замечательно! Это самое важное, моя дорогая. Я никому не скажу, даже не сомневайся. Ты меня с ним познакомишь? Можешь даже не говорить ему, что я твоя мать, — настаивает Камилла, — даже интереснее было бы, если бы ты представила меня как… Нет? — она смеется. — О, я прекрасно тебя понимаю, моя дорогая. Но если вы с ним пойдете в какой-нибудь ресторан и ты сообщишь мне, я могла бы увидеть его так, что он даже и не заметит. Мне так интересно. А впрочем, ты права, моя дорогая. Я так рада, что у тебя наконец настоящий роман. Надеюсь, ты не собираешься за него замуж. Поверь мне, замужество убивает все счастливые отношения. Всему виной досадные бытовые мелочи — он видит на столике твою гребенку, ты видишь, как он стрижет ногти, и прелесть уходит. Вы правильно делаете, что живете отдельно. И делите только радости. Я-то знаю. Мы с Золтаном пять лет были счастливейшими любовниками, но стоило нам пожениться… Даже говорить об этом не хочу. Ему нужна была вторая мамочка, нянька, типичный невротик… впрочем, это неинтересно. У вас с этим молодым человеком идеальные отношения. Вот и продолжайте в том же духе. Даже если он позовет тебя замуж, ну, знаешь, мужчины порой… Не соглашайся. Я так за тебя рада, пожалуй, нам стоит чаще встречаться. Может, ты даже приедешь ко мне в гости. До Нью-Джерси всего час на автобусе. Я живу в доме у озера. Там очень спокойно. Нет, правда, приезжай летом.
Софи вышла из междугородного автобуса на автовокзале в Мидоу-Лейк и не сразу узнала мать. Софи высматривает ее в припаркованных автомобилях, краем глаза поглядывая на хиппового вида женщину в летнем платье, похожем на дирндль, которая стоит в противоположном конце платформы. Неужели это ее мать? Лицо у ее матери такое, словно ее голову от макушки до подбородка зажали между двумя досками и чуть сдавили. На ней ожерелье в заклепках, словно бы сшитое из нескольких кусков. Женщина расплывается в улыбке от уха до уха. Это ее мать.
— Софи! — радостно кричит мать. — Девочка моя приехала! Я смотрю, как люди выходят из автобуса, и спрашиваю себя: где моя дочь? Где моя дочь? А ты вот она! — Мать без машины. Так волновалась, что побоялась садиться за руль, поясняет она, и они берут такси.
Они входят в дом; зеркало в золоченой раме и антикварный диван бросаются Софи в глаза, точно старая фотография. Знакомая мебель удручающе неуместна в крохотном бунгало с низкими потолками, неуклюжими квадратными окнами, смотрящими на асфальтированное шоссе и безвкусные одноэтажные домики наподобие того, в который они попали, громоздящиеся на лоскутных лужайках. Софи с матерью идут на кухню — здесь работает кондиционер и о прошлом напоминает разве что висящее в рамке на стене стихотворение на венгерском: выведенные изящным детским почерком строки с узорными заглавными буквами — черные, красные, серебристые чернила. Скользнув взглядом по стихотворению, Софи прочла: «Моей дорогой маме на день рождения» — и отошла, не отважившись дочитать.
Они пьют чай.
— Милая Софи, — детским голоском начинает Камилла. — Можно тебя кое о чем спросить? Ты не рассердишься? Потому что мне хочется это понять — и если бы мы с тобой были ближе, наверное, ты объяснила бы мне одну вещь, которая всегда меня в тебе изумляла. Как ты живешь сама с собой? Тебя совсем не мучит совесть?
Старая песня. Софи дослушивает ее до конца и отвечает:
— Ладно, пусть я была ужасным ребенком, но и с родителями мне пришлось нелегко.
— Да у тебя… — ахает Камилла. — У тебя были лучшие в мире родители! — и вновь разражается тирадой.
— Вы развелись… — прерывает Софи материну оду идеальным родителям, но Камилла закусила удила.
— Развелись! Да мы развелись как нельзя лучше! — с глубоким пафосом восклицает она. — Мы с твоим отцом любили и уважали друг друга, как никакая другая пара, мы смеялись над всей этой чушью, мы не могли договориться, кому достанется посуда и мебель. Он хотел оставить всё мне, я хотела оставить всё ему; нет, моя дорогая, ты всё совершенно не так понимаешь, это был необычный развод, мы плакали, обнимались, утешали друг друга; мы развелись как нельзя лучше и не перестали заботиться друг о друге — напротив. Мы развелись, потому что так было удобнее. Предполагалось, что всё останется как есть — кто же мог подумать, что вы уедете в Америку, что начнется война! Уж конечно я в этом не виновата! Знай я, что вы уедете в Америку, никогда не согласилась бы на развод. Никогда! Я думала, развод ослабит напряжение и мы будем жить как жили. А в итоге меня и тех, кого я люблю, разделил океан, — плачет Камилла. — У меня нет другой семьи, кроме тебя и отца. Порой мне кажется, что против меня попросту устроили заговор. Руди не стал бы меня обманывать; нас обоих держали в неведении. Его родственники дождались развода и уломали Руди поехать в Америку. Руди всегда был против развода, да и я, если бы знала, как все повернется, нипочем не согласилась бы. И вот мы здесь, живем поодиночке со своими проблемами, твой отец один в Гарфилде, ты одна в Нью-Йорке, я одна здесь, в Нью-Джерси.