— Пойдем в гостиную? — помолчав, предлагает Софи. — Тут холодно.
По пути в гостиную Софи останавливается и читает стихотворение, которое написала матери на день рождения в марте 1939-го; в стихотворении Софи желает любимой маме здоровья и счастья и высказывает сожаление, что в следующие дни рождения ее не будет рядом. «Прости меня, милая мама, что меня не будет с тобой, но я по велению сердца плыву на поиски приключений в далеких чужих краях, через бескрайний океан…» и так далее. Девочка ухитрилась все это зарифмовать, пусть неуклюже. И почерк загляденье…
Они сидят в гостиной, здесь столько дверей и окон, что по этой и многим другим причинам зеркало в позолоченной барочной раме и диван теряются в этот липкий летний день среди нью-джерсийской глуши.
— Мама, — весело начинает Софи. — Ты ни разу не рассказывала мне о своем первом муже, графе Чаба-Чаба.
— О первом муже? — округляя глаза, эхом повторяет Камилла. — Ах, дорогая, это сущие пустяки. Граф Чаба-Чаба происходил из старинного знатного венгерского рода, жившего в Трансильвании. При Габсбургах они совершенно разорились, многие его родственники спились, а он поехал в Будапешт учиться на адвоката. Но это сущие пустяки. Наш брак длился меньше года. Мне было всего пятнадцать…
Снова история о разорванной помолвке. Камилла рассказывает об этом как младшая сестра; почтенная дама глядит на дочь вечно девичьими глазами, когда-то пленившими графа Чабу-Чабу и Рудольфа Ландсманна. Поступок сестры до сих пор бередит ей душу.
— …не понимаю, почему Роза так решила. Они были идеальной парой. Герехтер не шел ни в какое сравнение с твоим отцом. Но я никогда не таила зла на Розу. Моя сестра и твой отец были самыми важными людьми в моей жизни… да и времена тогда были другие… Между прочим, Чаба-Чаба вел себя очень благородно. Он лично занялся всеми юридическими процедурами, чтобы аннулировать брак, нам это не стоило ни гроша.
— …а потом ты вышла за папу?
— Да. — На лице Камиллы детское недоумение. Ей невдомек, какую роль она сыграла в этой истории. Она забыла, в каком году вышла за Ландсманна, а когда дочь спрашивает, как они с отцом жили после свадьбы, Камилла ностальгически рассказывает об их блаженном медовом месяце на озере Балатон. Ей запомнился лишь потолок.
— Я месяц не выходила из комнаты. Я передать тебе не могу, какими прекрасными были те первые годы. Мы были так влюблены друг в друга, не расставались ни на минуту. Все называли нас голубками.
— А потом?
Камилла вздыхает, мрачнеет.
— А потом, — очень мягко и нерешительно произносит она, — родилась ты, и все кончилось. — От воспоминаний о той давней боли у нее на глазах наворачиваются слезы. — Он влюбился в тебя, а дальше ты знаешь. Он отдавал тебе всю любовь, лишил меня нежных слов и отдал их тебе, моя рыбка, моя канареечка… — Она умолкает, и гостиная на мгновение превращается в ту иллюзорную комнату, где у женщины отобрали ее атласные ленты и мужчина с присыпанным тальком лицом и набриолиненными волосами склонился над колыбелью; и вот уже комната снова гостиная в сельском доме, где старая дама оплакивает свои ленты. — Дальше ты знаешь, — с философским жестом заключает Камилла. — Потом вы с отцом уехали в Америку. Кто ж виноват, что он такой. Я тебя не упрекаю… Я научилась жить в одиночестве — ня счастлива. Мне хотелось бы лишь одного: пару подруг, таких же, как я, чтобы было с кем побеседовать, покопаться в себе. Понять, почему мы так поступаем.