— Сейчас не самое подходящее время, — отрезал он, даже не вдумавшись. — Мы как раз обсуждали с Надей новые возможные решения. Очень перспективные, должен сказать. Может, тебе стоит заняться чем-то другим? — Его взгляд скользнул по мне с едва уловимой усмешкой. — Например, устроить ещё один спарринг с тем своим новым протеже. Каэлом, кажется? Ты, я смотрю, проводишь с ним немало времени.
Его слова прозвучали как пощёчина. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной, а затем приливает вновь, обжигая щёки. Он говорил так, будто мои заботы – пустая трата времени. Будто всё, что я делаю для нашего дома, нашего народа, не имеет никакой цены.
И эта дешёвая, беспочвенная ревность! Словно эхо из прошлого, из тех дней, когда он ворчал на мои долгие тренировки с отрядом. Тогда это сошло на нет, ведь новых лиц рядом со мной не появлялось. Но какая ирония! Первым, кто начал вести себя более чем неподобающе, был он сам!
— Эдриан, я просто выполняю свой долг, — произнесла я тихо, но чётко, с усилием выталкивая слова. — Если у госпожи Нади есть конструктивные идеи, я готова их выслушать и обсудить. Но мы должны быть крайне осторожны. Не все методы, работающие в одном мире, применимы в другом. У нас иная почва, иной климат, иные сорта зерна. Слепое копирование может всё погубить.
— Вот видишь, Кибелла, ты всегда так! — он резко перебил меня, его раздражение вырвалось наружу. — Ты сразу же отвергаешь всё новое, даже не попытавшись вникнуть! Может, стоит наконец рискнуть? Или тебе просто не нравится, что Надя может предложить нечто более действенное, чем твои пыльные свитки?
Я ощутила, как к глазам предательски подступают горячие слёзы, но силой воли заставила их остаться внутри. Я не дам ему увидеть мои слёзы. Никогда.
— Я не отвергаю, — мой шёпот едва слышен, но в нём дрожала сталь. — Я призываю к здравому смыслу. Но если моё мнение, мой опыт и моя забота о благополучии герцогства больше ничего для тебя не значат… что ж. Я не стану тебе мешать.
Я развернулась и ушла. Быстро, не оглядываясь, не дожидаясь его ответа. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял оглушительный звон. Он отверг меня. Публично, с пренебрежением. Он выбрал её. И я не знала, что с этим делать. Как с этим дышать.
Я свернула в глухой, пустынный коридор и прислонилась лбом к прохладной каменной кладке, закрыв глаза. Мне нужно было взять себя в руки. Собрать по кусочкам своё разбитое достоинство. Я – Герцогиня Севера. Меня не может сломать измена мужа. Но как я могла бороться, если мой собственный супруг, мой единственный законный союзник, больше не видел во мне ничего, кроме помехи?
— Герцогиня? — тихий, знакомый голос заставил меня вздрогнуть и резко выпрямиться.
Я открыла глаза и увидела его. Каэл. Он стоял в нескольких шагах, не нарушая моего личного пространства, но его золотые глаза смотрели на меня с бездной беспокойства и… понимания.
— С вами всё хорошо?
Я хотела соврать. Хотела отмахнуться стандартной фразой, натянуть маску непробиваемого спокойствия и уйти. Но что-то в его взгляде – та глубокая, безмолвная эмпатия, которую он так щедро излучал, – остановила меня. Он видел. Видел всю мою боль, всё унижение, всю трещину, прошедшую через мою душу. И именно поэтому я не смогла ему солгать.
— Нет, — выдохнула я, и это одно слово прозвучало как сдавленное признание, полное стыда и усталости. — Со мной не всё хорошо.
Он не стал ничего говорить. Не стал задавать лишних вопросов или предлагать пустых утешений. Он просто сделал шаг вперёд, сократив дистанцию, и в его молчаливой готовности быть рядом была такая сила, что все мои барьеры рухнули. И я поняла, что больше не могу держать эту адскую тяжесть в одиночестве.
Глава 16
Я чувствовала, как предательски сбивается дыхание, а сердце колотится где-то в горле с такой безумной силой, что, казалось, его глухие удары эхом отдаются в каменной тишине пустынного коридора.
Каэл стоял передо мной, не шевелясь, его молчаливое присутствие было одновременно щитом от всего мира и самым страшным вызовом. Он видел меня. Не Герцогиню Севера, не неприступную ледяную статую, а сломанную, униженную женщину – без масок, без доспехов, без защиты. И этот взгляд, полный не осуждения, а понимания, парализовал меня сильнее любой критики.