— Я… я не знаю, что делать, — слова вырвались сами, горькие и обнажённые, прежде чем разум успел надеть привычные оковы самообладания. — Эдриан… он больше не слышит меня. Он выбирает её. Её идеи, её мнение, её наивный взгляд на мир. А я… — голос предательски дрогнул, — я лишь пытаюсь делать то, что обязана. То, что должно уберечь тысячи людей от голода и хаоса. Но, кажется, это больше не имеет для него никакого значения.
Каэл не спешил засыпать меня словами. Он молчал, и в этой тишине не было неловкости – лишь давящее, тяжелое пространство для моей боли. Его золотые глаза, обычно столь живые и яркие, теперь были серьёзны и непроницаемы, словно он читал по моему лицу древний свиток, полный скорби. Но я не могла остановиться. Плотину прорвало, и поток отчаянных, наболевших слов хлынул наружу, смывая остатки гордости.
— Она даже не понимает фундаментальных вещей! Её идеи… они звучат красиво, как сказки, но они нежизнеспособны в нашем мире! Они рухнут при первом же столкновении с реальностью, а расплачиваться за это придётся моим людям! А он… он слеп! Он видит не суть, а лишь её улыбку, её восторг! И я… — я замолчала, подавив рыдание, чувствуя, как по щекам, наконец, разбегаются предательские горячие струйки.
Я резко, почти грубо, вытерла их тыльной стороной ладони, отчаянно цепляясь за последние крохи своего достоинства. Но он уже всё видел. Он видел самую суть моего унижения.
— Герцогиня, — его голос прозвучал тихо, но с той несгибаемой твёрдостью, что способна остановить лавину. — Вы не должны ни перед кем оправдываться за то, что выполняете свой долг перед народом. Ваши заботы, ваши решения – они основаны на опыте и ответственности. И если кто-то ослеплён настолько, что не видит этой очевидной истины, то это их вина, а не ваша.
Я подняла на него взгляд, чувствуя, как его слова, точные и выверенные, как удар лучшего клинка, медленно проникают в самое нутро, туда, где пряталась последняя искра веры в себя. Он говорил с такой непоколебимой уверенностью, будто для него всё это было аксиомой, не требующей доказательств. И в этот миг я с жуткой ясностью осознала, что именно его поддержка, его вера были тем якорем, которого мне так отчаянно не хватало.
— Но что мне делать? — выдохнула я уже почти беззвучно, вкладывая в шёпот всю свою беспомощность. — Как заставить его увидеть? Увидеть, что я всё ещё здесь. Что я всё ещё сражаюсь за нас, даже когда он уже давно перешёл на сторону противника?
Каэл слегка склонил голову, и в его взгляде появилась странная, почти нежная мягкость.
— Вы не можете силой заставить человека прозреть, герцогиня, — произнёс он с тихой убеждённостью. — Но вы можете и должны продолжать идти своим путём. Твёрдо и непоколебимо. Вы – сильны. Гораздо сильнее, чем думаете. И запомните: вы не одиноки.
Его слова, простые и такие верные, заставили меня вздрогнуть. Я смотрела на него, ощущая, как что-то тяжёлое и ледяное внутри начинает таять, уступая место странной, трепетной уверенности. Он был прав. Я не могла позволить чужому заблуждению, чужой измене сломать меня и дело всей моей жизни. Я должна была держаться. Ради себя. Ради своего народа.
— Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как каменная тяжесть в груди понемногу отступает, сменяясь лёгкой, почти эфемерной теплотой. — Я… не знаю, что бы я делала без твоей поддержки в этот миг.
Уголки его губ дрогнули в лёгкой, едва заметной улыбке, но в глазах читалось нечто неизмеримо большее, чем простая вежливость или долг солдата. Там горела неподдельная преданность. И что-то ещё, что-то глубокое и личное, от чего по спине пробежал лёгкий трепет.
— Я всегда здесь, герцогиня, — сказал он, и в этих словах звучала клятва. — Всегда. Если вам будет нужна помощь – вы знаете, где меня найти.
Я кивнула, ощущая, как странное, согревающее тепло разливается по груди. Его спокойная сила, его уверенность – они стали моим щитом и моим оплотом. И в тот миг я с ясностью поняла, что он, возможно, единственный, на кого я могу по-настоящему положиться в этом водовороте предательства и лжи.
Но прежде чем я смогла найти слова, чтобы выразить эту новую, хрупкую надежду, в конце коридора послышались лёгкие, торопливые шаги. Мы разом обернулись. Надя. Она замерла на месте, увидев нас вместе, и на её лице расцвело самое неподдельное смущение.
— О, простите! Я не хотела прерывать… — она затараторила, нервно теребя край платья. — Я просто… видела, что вы расстроены, герцогиня, и хотела предложить помощь… может, поговорить?