— Эдриан… — ее тоненький голосок прозвенел, как колокольчик тревоги. — Я не хочу… чтобы вы ссорились… из-за меня…
Как по волшебству, пламя в глазах Эдриана погасло. Он мгновенно развернулся к ней, снова став защитником, источником тепла.
— Мы не ссоримся, — солгал он гладко, голос снова мягкий. — Просто… обязанности. Но я помогу тебе. Обещаю. — Он снова ей пообещал. Лично. Ей.
Мое сердце сжалось так сильно, что боль отдала в челюсть. Он обещал ей. А меня? Что он обещал мне? Ничего. Более того, меня покоробила ее фамильярность. "Эдриан". Без "лорда", без "вашей светлости". Как будто они старые знакомые. Как будто он не герцог, а простой стражник.
— Хорошо, — я выдавила из себя, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Холод сковывал руки. — Маги остаются. Наблюдают. Помогают, если нужно. А мы… — я кивнула в сторону двери, — обсудим дальнейшие шаги. Вдали от больной.
Эдриан кивнул, но его взгляд еще раз скользнул по Наде, полный той самой "озабоченности", которой мне так не хватало. Мы вышли. Тишина коридора взорвалась напряжением, накопленным в комнате. Я не выдержала первой.
— Эдриан! — мой голос дрогнул, выдавая усталость и боль. — Мы не понимаем последствий! Ее появление… это не просто находка! Это угроза! Неизвестность!
— Я знаю, — он отмахнулся, его тон был устало-раздражительным. Он шагал быстро, не глядя на меня. — Но как мы узнаем, если не поговорим? Сидеть сложа руки?
— Говорить можно было завтра! Или послезавтра! — Я почти бежала за ним, голос срывался. Капля терпения испарилась. — Дать ей окрепнуть! Но ты ринулся, как… как рыцарь на спасение принцессы! А она – неизвестная! Чужеродная! Даже имя… Надежда? Надя? Таких имен у нас нет! Ты это понимаешь? Это не наш мир, Эдриан! Мы не знаем, что и зачем ее сюда забросило! Я боюсь не за себя! Я боюсь, что из-за этой… находки… рухнет все, что мы строили! Наше герцогство! Наш дом! — Голос сорвался на крик последних слов.
Он остановился, резко обернулся. Его лицо было искажено раздражением.
— Ты всегда только о долге, Кибэлла! — бросил он, и слова были как плевок. — О герцогстве, о границах! А иногда нужно подумать о человеке! О простом человеке, попавшем в беду!
Меня ударило этим "всегда". Как ножом. Я всегда думала о людях! Каждым своим действием! Каждой каплей пота и крови, пролитой на границе! А он… он видел сейчас только одну. Эту зеленоглазую загадку. Его слова обожгли сильнее любого кшарского когтя.
— Хорошо, — прошипела я, сжимая челюсти до хруста. Внутри все горело, но пальцы были ледяными. — Только думай о наших людях в первую очередь, — протаранила я каждое слово. — А не о чужих. Наших. Запомни это.
Он кивнул. Рассеянно. Его взгляд уже унесся обратно, к двери, за которой осталась Надя. Он не услышал. Или не захотел слышать.
И я знала. Это не конец. Это только начало конца. Трещина, зияющая на всегда крепком льду нашего союза, уже превращалась в пропасть. И я стояла на краю, чувствуя, как холод неотвратимо тянет вниз.
Глава 5
Утро ворвалось в покои не светом, а тишиной. Гулкой, давящей, звенящей в ушах громче любых криков или стука оружия. Я сидела перед высоким зеркалом, пока служанки – Лина и Марта – возились с моими волосами. Их пальцы двигались привычно, заплетая тяжелые серебристые пряди в сложный северный узел, но их обычная, успокаивающая болтовня сегодня была робкой, прерывистой. Даже мои волосы, обычно похожие на отблеск лунного света на снегу, казались тусклыми, безжизненными, как выгоревшая на солнце шерсть архи.
— Леди Кибэлла… — Лина, младшая, с добрым, но слишком пытливым сердцем, наконец не выдержала. Она замерла с гребнем в руке, ее отражение в зеркале выглядело испуганным собственной смелостью. — Вы… вы не находите, что лорд Эдриан… ну, уделяет той девушке слишком много внимания?
Плечи мои напряглись сами собой, будто под ударом. Я заставила их опуститься, выпрямила спину. Маска. Всегда маска.
— Он проявляет сострадание, Лина, — голос прозвучал ровно, как лед на озере. Я смотрела в свои же отраженные глаза – холодные, усталые. — Она одна. Растеряна. Чужая. Помочь – в его природе.
Или так было раньше?
— Но, леди… — встряла Марта, ее голос, обычно такой уверенный, звучал осторожно, как шаги по тонкому льду. — Она же… ну, простите, ничего особенного! Ни красоты тропической, ни стати, ни манер… Простушка! Почему он так… так носится с ней? Будто с хрустальной вазой!