Я закрыл глаза, и в темноте передо мной всплыли лица. Кати — моей бывшей жены. И Анны. Они не были похожи. Катя — яркая, шумная, требовательная. Анна — тихая, глубокая, спокойная. Катя брала, Анна отдавала. Катя ушла, когда я перестал быть удобным. Анна ушла, когда поняла, что ее не ценят. Но в одном они были похожи: я не смог удержать ни ту, ни другую. С одной — потому что стал машиной. С другой — потому что я еще даже не начал пытаться.
Я усмехнулся своим мыслям. Машина. Катя была права — я стал машиной. После развода я превратил себя в идеальный механизм: никаких лишних эмоций, никаких слабостей, только расчет, только эффективность, только победа. Я построил компанию, которая приносила миллиарды. Я уничтожал конкурентов, не моргнув глазом. Я выстраивал вокруг себя стены, которые никто не мог пробить. И я думал, что это — сила.
А потом пришла она. В своих дурацких туфлях. С цитатой таксиста. С названием «гранат». И кокос. И эти стены, которые я строил годами, вдруг показались мне не защитой, а тюрьмой.
Я открыл глаза. В отражении стекла я увидел себя — темный силуэт на фоне темного города, с сединой на висках, с глубокими морщинами, которые провели годы, а не смех. Сорок лет. Я прожил сорок лет, и только сейчас, глядя на свое отражение, я понял: я устал быть машиной.
Я вернулся к столу, сел, открыл ящик. Достал лист, на котором написал про Анну в день собеседования. Перечитал:
Анна Соболева
Кандидат физико-математических наук
Специализация: нелинейные динамические системы
Особые приметы: смелая до безрассудства, защищает свои туфли как знамя, называет начальника гранатом и кокосом.
P.S. Формула катастрофы: когда встречаются два человека, которые разучились чувствовать, но помнят, как это делается. Результат — либо взаимное уничтожение, либо... новая система. Более устойчивая. Более сложная. Более живая. Посмотрим, что получится у нас.
Я смотрел на эти строчки, и мне становилось смешно. Я, Ковалев, который всегда смеялся над романтиками, над теми, кто верит в любовь с первого взгляда, над теми, кто позволяет чувствам управлять решениями, я сижу в пустом кабинете и пишу стихи о женщине, которую знаю всего два месяца.
Я взял ручку и дописал внизу:
Два месяца спустя:
Она стала лучшим аналитиком. Она стала... важной. Не для компании. Для меня. Я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, хочу ли я что-то с этим делать. Но когда ее бывший муж позвонил и потребовал ее уволить, я почувствовал не злость конкурента, не раздражение начальника. Я почувствовал ярость. Такую, какую чувствовал только однажды — когда понял, что Катя спала с моим партнером. Но тогда я злился за себя. Сейчас я злился за нее. Это другое. Это страшное. Это... живое.
Я отложил ручку. Посмотрел на часы. Девять вечера. Она уже, наверное, ушла домой. К детям. К своей маленькой съемной квартире, которую снимала на свою зарплату, которую я платил. Я мог бы платить ей больше — она заслуживала больше. Но я боялся. Боялся, что если я начну делать для нее исключения, если я начну относиться к ней не как к сотруднику, то... то что? Я потеряю контроль. А я не умел терять контроль. Я не позволял себе этого с тех пор, как вышел из больницы с гипсом на ноге и с пустотой в груди.
Я вспомнил Катю. Вспомнил, как она сидела на краю моей больничной койки, с новым кольцом на пальце, и говорила: «Ты стал другим». А я стал другим потому, что она меня таким сделала. Потому что я отдал ей себя по кусочкам, а она эти кусочки разбрасывала, не глядя. Потому что я думал, что любовь — это терпеть, прощать, ждать. А оказалось, что любовь — это когда тебя не нужно терпеть, прощать и ждать. Когда тебя принимают. Ценят. Видят.
Я не был уверен, что умею видеть. Я привык смотреть на людей как на функции, как на переменные в уравнении бизнеса. Но Анна... Анна не была функцией. Она была константой, которая меняла все уравнение. С ней система, которая казалась мне устойчивой, вдруг стала непредсказуемой. И это пугало меня больше, чем любой рискованный контракт.
Я снова подошел к окну. За стеклом медленно плыли огни города — красные, белые, желтые. Машины, люди, жизнь. А я стоял в своем стеклянном кубе, в своей крепости, которую построил, чтобы защититься от боли, и думал: а не пора ли мне выйти?
Я вспомнил, как она смотрела на меня сегодня. С благодарностью. С уважением. С чем-то еще, что я боялся назвать. И я понял: я хочу, чтобы она смотрела на меня так всегда. Не как на начальника, не как на «фрукта», не как на граната, который нужно расколоть. А как на человека. Который может быть слабым. Который может ошибаться. Который может... чувствовать.