И сообщать о том, что мама за ним не придет, по всей видимости, придется мне.
Потому что я не хочу, чтобы это делала свекровь — брезгливо морщась, фыркая и, не дай бог, добавляя «туда ей и дорога».
Эх, Саша, Саша… Что с тобой будет теперь?
Молча протягиваю руку к листочку с лекарствами и кладу его в карман.
— Пойдёмте, только недолго. Что от меня требуется?
— Ничего особенного. Просто поддержите его.
И уже шагая за врачом больничными коридорами понимаю, что Илья Сергеевич меня грамотно раскрутил. Постепенно, шаг за шагом, свесил на меня ответственность за чужую жизнь.
И теперь мне некуда деваться.
Но только один разговор. И пусть только попробует потом сдохнуть, сукин сын!
11. Отдать долг
За последние сутки шок стал моим привычным состоянием. Но, после приступа горя, который накрыл меня в машине, я больше не впадаю в отчаяние.
Наверное, мой мудрый организм настолько настроился на вынашивание здорового ребёнка, что ограждает от негативных эмоций. Просто вырубает предохранители, и мне достаются слабые отблески паники, жалости или отчаяния. Моя девочка спасает меня, иначе я сошла бы с ума.
Прижавшись носом к стеклу, впиваюсь взглядом в человека, лежащего на кровати. Внимательно изучаю собственного мужа, отделённого прозрачной стеной. Небрежная щетина, впалые щеки, заострившийся нос… Этот больной человек, опутанный проводами и капельницами, выглядит старым, изможденным и совершенно не похож на красавца Глеба.
— Глеб… — шелестом срывается с моих губ, — неужели это ты?
Поправляю на плечах одноразовый синий халатик. И почему-то вспоминаю, как три года назад я лежала на боку, поджав ноги под себя, в одноразовой казённой ночнушке такого же сизого цвета.
Совершенно не стеснялась разодранного ворота и кровавых пятен на подоле.
Мне было все равно.
— Поговорите с ней, уговорите поесть, — шептал кто-то в другом измерении. — Она даже капельницы с глюкозой не дает поставить.
Потом шёл звук осторожных шагов и что-то большое нависало надо мной. Тень кого-то доброго и своего до дрожи. Я знала, что он хочет что-то сделать для меня, но не в силах была даже кивнуть ему. Или не хотела. Потому что мне никто не мог помочь. Тогда.
Колючий плед взлетал вверх и накрывал до груди. А руку, исколотую капельницами, сжимала чья-то мягкая ладонь. И я не знала, от чего мне становилось тепло — от пледа или от этого рукопожатия.
— Хорошая моя, — я улавливала знакомый голос нейронами, он вибрировал в каждой клеточке моего тела. — Не надо так, родная… У нас ещё будет ребёнок, я обещаю тебе. Ты слышишь меня? Я обещаю! Девочка с твоими глазами. Или мальчик.
Я почувствовала, как что-то мокрое утыкается в мою ладонь. Как нос щенка. И делала движение пальцами. Гладила лицо Глеба и с удивлением понимала, что его щёки мокрые от слёз. Как и мои…
…Отшатываюсь от стекла, рукавом протираю запотевшее пятнышко. Чтобы даже следа не осталось от того воспоминания.
Наверное, в эти же дни Глеб прижимался к другой ладони — детской или женской. Только с благодарностью. Потому что тогда у него уже был сын!
Три года назад я выглядела ненамного лучше, чем он сейчас. Но Глеб протянул мне руку и вытащил из пропасти.
Видимо, пришла моя очередь отдать долг.
— Вы идёте? — спрашивает Илья Сергеевич.
И я делаю шаг вперед. Потом ещё… Пока врач не закрывает стеклянную сверь за моей спиной.
Стою в углу, не сводя взгляд с лежащего человека.
— Привет… — говорю тихо, прижав к животу сумочку, — как ты?
Слегка поворачивает голову на мой голос, глаза темные и пустые. Узнал или нет — не понятно.
«Голова двигается. Наверное, врач ошибся, это же не паралич» — проносится молнией обнадеживающая мысль.
Подхожу ближе. Ноги сводит от напряжения, я бы с удовольствием присела, но это реанимация, а не трамвай. Поэтому стою, неловко покачиваясь с носка на пятку.
— Дарья погибла, — зачем-то говорю я. — Ты знаешь?
Слабый кивок, опускает веки. Он меня слышит и понимает.
— Сашк… — вздрагиваю от его хриплого щёлканья.
— Я забрала его, он у твоей мамы.
Снова кивок и глубокий выдох облегчения, будто с него сняли бетонную плиту.
Потрескавшиеся губы расходятся в злом оскале:
— Лучше бы я умер…
Меня подбрасывает от возмущения. Как же это на него похоже. Это так легко и эгоистично — взять и умереть. Просто хоп, и тебя нет! Выключили… А вы — топчитесь, как хотите, и разбирайтесь без меня.