Ольга всё поняла без слов.
— Лер, поехали домой. Тебе надо поесть.
Я почти рассмеялась.
— Ты как моя мать.
— В гарнизоне чужих матерей не бывает, когда мужики дурят.
Дома меня встретил Сёма. Выскочил в прихожую босиком, с растрёпанной головой.
— Ну что?
Я присела перед ним.
— Проверку начали. Квартиру пока никто не тронет.
Он выдохнул так, будто весь день держал воздух внутри.
Аня вышла из кухни с телефоном в руке.
— Мам, у нас новое.
— Что?
Она повернула экран ко мне. На странице Кристины появилась фотография. Она сидела в кафе, ладонь на животе, глаза мокрые, подпись длинная, жалостливая.
Иногда счастье приходится защищать от тех, кто не умеет отпускать прошлое. Я верю, что наш малыш родится в любви, несмотря на чужую жестокость.
Под постом уже собирались комментарии. Кто-то жалел её. Кто-то спрашивал, кто обидел. Кто-то писал сердечки.
Я смотрела на эту картинку и понимала: Кристина решила воевать не документами. Жалостью. Пузом. Публичной картинкой.
Андрей хотел тихо забрать мою квартиру.
Она решила забрать ещё и моё лицо перед людьми.
Я отдала телефон дочери.
— Сохрани скриншот.
Аня кивнула.
— Будешь отвечать?
Я посмотрела на папку с документами на столе.
— Позже.
Глава 9
Пост Кристины разлетелся по городку быстрее утренней разводки.
К девяти утра его уже обсуждали в очереди у военторга, в регистратуре госпиталя, возле школы и даже у КПП, где обычно делали вид, что чужая личная жизнь не входит в служебные обязанности. На меня смотрели иначе. Кто-то с сочувствием, кто-то с осторожностью, кто-то с той неприятной жадностью, с которой люди ждут продолжения чужого скандала.
Я видела пост в телефоне раз двадцать. Мне пересылали его женщины, которых я знала годами, и те, с кем мы раньше едва здоровались. Одни писали: Лера, держись, мы понимаем. Другие осторожно спрашивали: А правда, что ты ей угрожаешь? Она же беременная. Третьи просто молчали и ставили многоточия, будто я должна была сама догадаться, что они думают.
Я не отвечала.
Сидела на кухне, передо мной остывал завтрак, Сёма собирал портфель, а Аня листала комментарии с таким лицом, будто читала протокол допроса.
— Мам, она уже пишет, что ты не даёшь отцу ребёнка оформить документы, — сказала дочь. — Смотри.
Она повернула ко мне экран.
Мы не просим чужого. Мы просим лишь право на спокойствие для малыша. Но есть люди, которым важнее месть.
Я смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Не истерика, не желание броситься отвечать. Глухая, взрослая усталость от чужой наглости. Эта девочка пришла в мой брак, в мой кабинет, в жизнь моих детей, а теперь рассказывала людям, что я мешаю её спокойствию.
Сёма застегнул рюкзак.
— Мам, в школе тоже будут говорить?
Я посмотрела на него. Вот ради чего мне нельзя было отвечать Кристине её же грязью. У меня был сын, которому сегодня идти в класс, смотреть людям в глаза и делать вид, что он обычный мальчик, а не сын генерала, о котором шепчется весь городок.
— Будут, — честно сказала я. — Может, не при тебе. Может, за спиной. Если кто-то спросит, скажи: это дела взрослых. Ты не обязан ничего объяснять.
— А если скажут, что ты плохая?
Аня резко подняла голову, но я остановила её взглядом.
— Тогда скажи, что ты знаешь свою маму лучше, чем они.
Сёма кивнул. Не уверенно, но кивнул. Я проводила его до школы сама. У ворот стояли две мамы из родительского комитета. Обычно они начинали разговор ещё издалека, но сегодня замолчали. Сёма это заметил. Спина у него напряглась, шаг стал быстрее.
Возле входа нас догнала учительница, Елена Борисовна. Невысокая, строгая женщина, которая никогда не лезла в чужие дела.
— Семён, иди в класс. Я сейчас подойду, — сказала она.
Сёма ушёл, оглянувшись.
Елена Борисовна посмотрела на меня.
— Валерия Михайловна, если кто-то из детей начнёт обсуждать дома услышанное, я пресеку. Но вы тоже скажите сыну, чтобы не дрался.
— Он уже всё видел. Я боюсь, что у него просто кончится терпение.
— У детей терпение кончается быстрее, чем у взрослых, — сказала она. — И это иногда честнее.
Я поблагодарила её и вышла со школьного двора. У ворот меня ждала Ольга Сергеевна.