Любит.
Какое удобное слово. Им можно прикрывать равнодушие, поздние возвращения, чужие звонки, удалённые сообщения, холод в спальне, раздражение на сына, который просит отца прийти на футбольный матч.
У двери моего кабинета я остановилась. Голоса были слышны плохо, но отдельные слова долетали отчётливо.
— Я больше так не могу, Андрей Викторович, — говорила Кристина. Голос у неё был капризный, с нажимом. — Мама спрашивает, когда всё решится. Живот скоро видно будет. Вы же обещали.
У меня словно кто-то вынул воздух из груди и аккуратно положил его на пол.
Живот.
— Я сказал, решу, — ответил Андрей. Тихо, жёстко, тем самым голосом, которым он обычно ставил на место подчинённых. — Не устраивай мне сцен.
— А где мне их устраивать? В вашей квартире? Так вы же меня туда не ведёте. Всё жена, жена, жена. Сколько можно?
— Лера подпишет отказ от претензий на квартиру, — произнёс он после паузы. — Потом подадим заявление. До проверки командования никаких резких движений.
Я уставилась на табличку на двери. Женсовет. Валерия Михайловна Волкова.
Моя фамилия. Моя жизнь. Мой кабинет. И мой муж за этой дверью спокойно обсуждал с беременной любовницей, как я подпишу отказ от квартиры.
Квартиры, которую мы брали по военной ипотеке уже в браке. Квартиры, где я сама выбирала плитку в кухню, спорила с мастерами, таскала коробки, ночами отмывала окна после ремонта. Квартиры, где Аня готовилась к поступлению, где Сёма делал первые шаги, где Андрей хранил свои парадные кители в отдельном шкафу, потому что служба у него, видите ли, требует порядка.
Он решил, что я подпишу.
Даже не спросит. Не объяснит. Просто поставит перед фактом, как ставил подпись на приказе.
Я открыла дверь.
Кристина сидела на моём стуле. Нога на ногу, телефон в руке, на губах тот самый уверенный полусмешок, от которого у меня давно чесались ладони. На столе лежала её сумочка, раскрытая, как хозяйская. Рядом — тонкая папка с логотипом частной клиники в областном центре.
Андрей стоял у окна. В форме. С идеально застёгнутым кителем, с генеральскими звёздами, с лицом человека, который привык, что любой шум стихает, когда он поворачивает голову.
Шум действительно стих. Во мне.
На несколько секунд я перестала слышать даже репетицию в зале.
— Валерия, — сказал он сухо. — Ты почему не постучала?
Я посмотрела на него и вдруг почти спокойно спросила:
— В свой кабинет?
Кристина медленно поднялась. Она не испугалась. Даже обрадовалась, дрянь. Глаза блеснули, плечи расправила, ладонь демонстративно положила на живот. Пока там ещё ничего не было видно, но жест получился отработанный, будто она перед зеркалом репетировала.
— Валерия Михайловна, вы только не волнуйтесь, — сказала она сладким голосом. — Вам в вашем возрасте нельзя так нервничать.
Мне сорок шесть. Ей двадцать три. Моей дочери Ане двадцать два.
Я посмотрела на её ладонь на животе, потом на папку из клиники, потом на мужа.
— Срок какой?
Кристина моргнула. Видимо, ждала крика, а получила вопрос.
— Одиннадцать недель, — ответила она после паузы. — Андрей очень рад.
Андрей дёрнул щекой.
— Кристина, выйди.
— Нет, пусть останется, — сказала я. — Раз вы уже обсуждаете мою квартиру, мой развод и моё место в вашей новой жизни, пусть девочка послушает взрослый разговор до конца.
— Следи за тоном, — произнёс муж.
Вот тут у меня внутри что-то хрустнуло. Не громко, без красивых сцен. Просто двадцать пять лет брака, переезды, ожидания, больницы, дети, его командировки, мои ночи с температурящим Сёмой, мои звонки в штаб, мои улыбки на приёмах, мои молчания после чужих сообщений — всё это вдруг собралось в один тяжёлый ком и упало вниз.
— За тоном? — переспросила я. — Андрей, ты притащил беременную любовницу в мой кабинет, посадил её за мой стол и обсуждал, как я откажусь от квартиры. А теперь просишь меня следить за тоном?
Кристина фыркнула.
— Ну квартира же служебная почти. Военная. Вам-то она зачем? Вы всё равно одна не потянете.
Я повернулась к ней.
— Ты сначала роди, вырасти ребёнка, проживи с военным хотя бы один переезд, дождись его из командировки, переживи с ним госпиталь, проверки, ночные звонки, а потом будешь рассуждать, кому что зачем.
Её лицо перекосило.
— Не надо меня учить. Андрей сказал, что вы давно живёте как чужие и спите в разных комнатах. Он имеет право на нормальную семью.
Я усмехнулась. Коротко, сухо, без веселья.
— Нормальная семья начинается не с чужого стула и чужого мужа.