Он резко поднял глаза.
— Я не подделывал подпись.
— Тогда скажи, кто подделал.
Он молчал.
Юридический офицер поднял голову.
— Андрей Викторович, этот вопрос вам всё равно зададут официально.
Андрей посмотрел в сторону окна. Потом сказал так тихо, что я едва услышала:
— Кристина принесла лист. Сказала, что ты подписала после разговора с ней. Я передал Чернову.
Я даже не сразу поняла смысл.
— После какого разговора?
Он не ответил.
Аня побледнела.
— То есть ты даже не проверил? Тебе любовница принесла бумагу якобы от жены, а ты просто отдал её дальше?
— Я думал, Лера решила не устраивать войну.
Я рассмеялась. Тихо, коротко, от такой усталой злости, что самой стало страшно.
— Ты правда настолько меня не знал. Решил, что я отдам дом твоей беременной девочке и ещё сама подпишу.
Дверь распахнулась без стука.
Кристина вошла в кабинет с красным лицом, за ней почти вбежала Тамара. Секретарь пыталась их остановить, но не успела.
— Андрей, скажи им! — выпалила Кристина. — Скажи, что ты сам просил меня найти образец её подписи! Ты обещал, что всё решишь!
В кабинете стало тихо.
Так тихо, что я услышала, как Аня рядом втянула воздух.
Андрей медленно повернул голову.
— Кристина, выйди.
— Нет! — Она уже плакала, но слёзы не делали её мягче. — Ты сказал, что она всё равно подпишет, что надо только ускорить! Мама говорила, что можно взять старую бумагу из женсовета, там подпись есть. Я не виновата одна!
Тамара схватила дочь за плечо.
— Замолчи, дура!
Поздно.
Северцев нажал кнопку на телефоне.
— Дежурного ко мне. И юриста из проверки.
Кристина огляделась, будто только сейчас поняла, где находится. Не в комментариях под своим постом. Не у военторга. Не на моей кухне. В кабинете начальника гарнизона, где каждое слово уже падало не в воздух, а в протокол.
Андрей сидел неподвижно. Вся его власть, которой он давил на меня дома, вдруг оказалась бесполезной перед испуганной любовницей и её слишком громкой правдой.
Я смотрела на него и не чувствовала той радости, которую, наверное, должна была почувствовать. Только пустоту. Этот человек был отцом моих детей. Я гладила его форму, ждала его из командировок, учила детей не обижаться, когда он снова выбирал службу. А теперь сидела в кабинете и слушала, как его любовница рассказывает, где они брали образец моей подписи.
— Валерия, — сказал он вдруг.
Я поднялась.
— Не надо.
— Дай мне договорить.
— Ты двадцать пять лет говорил. Достаточно.
Я вышла из кабинета первой. Аня пошла рядом. В коридоре она взяла меня за руку, как в детстве, когда боялась врачей.
— Мам, ты как?
Я подумала. Правда подумала, потому что автоматический ответ у меня больше не получался.
— Больно. Но я справлюсь.
На улице было серое небо, у КПП сменялись дежурные, издалека доносились команды с плаца. Гарнизон жил дальше. Только Андрей Волков уже не стоял над этим городком как человек, которому всё можно.
Через два дня пришла официальная бумага: Андрей временно отстранён от должности на период проверки. Материалы по подложному документу направлены в военный следственный отдел. Вопрос о его дальнейшем служебном положении вынесен отдельно.
Кристина удалила все жалостливые посты. Тамара перестала появляться у военторга. Чернов ушёл на больничный, но его всё равно вызвали на объяснения.
А я в тот же день получила уведомление из суда: дело о разводе и разделе имущества принято к производству.
Вечером мы сидели с детьми на кухне. Сёма ел макароны прямо из большой миски, Аня листала объявления о подработке на лето, я разбирала очередную стопку копий.
— Мам, — спросил Сёма, — а папу посадят?
Я отложила бумаги.
— Не знаю. Это будут решать не мы.
— А звание заберут?
— Если докажут серьёзную вину, могут лишить и должности, и звания. Но нам с тобой сейчас важнее не это.
— А что?
Я посмотрела на него, потом на Аню.
— Чтобы мы не потеряли себя из-за его поступков.
Сёма помолчал.
— А домой он уже не вернётся?
Я взяла его за руку.
— Нет. Не вернётся.
Он кивнул. Грустно, но без прежнего ужаса.
И я поняла: самая страшная ночь уже позади. Впереди был суд, раздел, разговоры, деньги, экспертизы, боль, которая ещё будет возвращаться неожиданно и резко. Но теперь у этой боли были стены, дверь и замок.