За следующей дверью — спальня. Аккуратно заправленная кровать, ни одной лишней вещи. Я расстилаю на одеяле одноразовую пелёнку и кладу Диану. Пока она лежит на спинке, подхожу к шкафу и открываю его.
Замираю.
Внутри — десятки идеально выглаженных рубашек, строгие брюки, пиджаки. В выдвижных ящиках — аккуратные ряды галстуков, запонок, часов, флаконов туалетной воды. Весь этот арсенал успешного мужчины, который я когда-то так тщательно для него собирала. Эти вещи должны были пылиться на антресолях или в какой-нибудь коробке. Но здесь они висят, как будто так и было. Словно не было этих месяцев разлуки, боли и пустоты.
В одном из ящиков нахожу пачку распечатанных фотографий. Мои снимки. И Дианы. Десятки моментов, которых он не видел, но которые кто-то ему передали. Моё уставшее лицо, первые достижения дочери. Я закрываю глаза и, сделав то, на что никогда не решилась бы в здравом уме, прижимаюсь к мягкой ткани его пиджака, вдыхая знакомый и до боли родной запах. Он успокаивает и ранит одновременно, заставляя вспоминать прошлое не головой, а всем своим существом. Кажется, будто Ваня и не уходил. Всё это так нереально и так реально одновременно.
Из оцепенения меня вырывает плач Дианы.
— Иду, милая, я здесь, — бормочу, подхватывая её на руки.
Сладкий запах её макушки перебивает все дурные мысли и страхи, что роем атакуют сознание. Ваня — нехороший человек. Он не для нас. Не для меня. Диане повезло что она не запомнит его поступков. Стоит ли рассказывать ей, когда она вырастет? Или некоторые вещи познаются только с возрастом, когда сама оказываешься по ту сторону баррикад? В детстве предают, но и мирятся быстро. Детская память милосердна — она стирает обиды, не давая им затянуться во вражду на долгие годы.
На кухне я ставлю переноску с Дианой на пол и начинаю бесцельно открывать шкафчики в поисках чая. Хотя бы одного пакетика, чтобы занять руки и дать мозгу передышку.
Приготовив чай иду с кружкой и Дианой в гостиную. Опускаюсь на диван и смотрю в огромное панорамное окно. Правильно ли я поступила, сбежав сюда? Ни к родителям, ни к брату, а к мужу, который когда-то разбил моё сердце вдребезги? Ответа за стеклом нет. Только тишина и тяжёлое, давящее чувство неизвестности.
Вздрагиваю, когда слышу, как открывается входная дверь, а следом до меня доносятся голоса — Ванин и женский щебет: тот самый, который напоминает о том, как он умеет очаровывать.
Неужели обманул? И вернулся со своей новой женщиной?
Глава 17
Быстрые шаги в прихожей, и Ваня уже в дверях гостиной. Взглядом выхватывает меня из полумрака, и по его лицу пробегает волна облегчения.
— Ты здесь, — выдыхает.
Он всё ещё в уличных ботинках. Я машинально указываю взглядом на пол.
— В обуви по дому не ходят. Ты забыл? У нас маленький ребенок, он ползает везде.
— Иван Станиславович, я побегу, меня дети дома ждут, — доносится из прихожей.
— Мария, конечно, беги, — отзывается Ваня. И направляется обратно к этой незнакомке. — Спасибо огромное за помощь.
Взяв Диану на руки, выхожу в прихожую, чтобы увидеть, как захлопывается входная дверь. Давление тишины становится невыносимым. Ваня чувствует это первым.
— Это моя секретарша. Мария. Помогла с покупками и всё донести, — он говорит это слишком быстро и сбивчиво, как провинившийся школьник. — Одному было не справиться…
— Я тебя ни о чём не спрашивала, — прерываю холодно. — У тебя своя жизнь. Ты вправе общаться с кем угодно.
Он замирает, понимая всю беспомощность своих слов. Что бы он сейчас ни сказал, я буду верить только своим глазам и разуму.
— Поможешь разобрать? — Он снова пытается найти хоть какую-то точку соприкосновения.
Теперь я его домработница? Я молчу, и моё молчание громче любого крика.
— Ладно, понял, — сдаётся он, наконец снимая ботинки. — Я сам. И ужин заодно приготовлю.
Скрывается в кухне, а я, побежденная жгучим любопытством, заглядываю в многочисленные пакеты, быстро убеждаясь, что он скупил едва ли не пол магазина.
— Тут одежда для Дианы, тут игрушки. — Ваня, вернувшись за пакетом с продуктами, начинает перечислять, где и что находится. — А это — тебе. Самое необходимое. Потом скажешь, что ещё нужно. Или… — Залезает в карман, достаёт портмоне и выкладывает на тумбу в прихожей платиновую карту. — Вот. Бери. Пожалуйста, ни в чём себе не отказывай.
Пока я молча смотрю на карту, пытаясь уложить в голове происходящее, Ваня разворачивает в кухне бурную деятельность. Сняв пиджак и повесив его на на спинку стула, надевает фартук, чтобы не запачкать дорогую рубашку. Когда-то мы готовили вместе. Включали музыку, смеялись над своими кулинарными провалами. Вот только теперь мы не семья, и я до конца не понимаю — это какое-то представление, чтобы вспомнить прошлое, или Ваня действует искренне?