От шока и любопытства даже горечь от раскрывшихся деталей развода размывается.
- Ты знаешь о нем? Как давно?
- В пятнадцать лет услышал разговор родителей, что родной батя, наконец, захотел познакомиться со мной. Мама плакала, была против. Из обрывков фраз понял, что он сильно обидел ее когда-то, но обо мне он знал. Мое существование не было для него тайной. Тогда я сам его нашел. Объяснил, что отец у меня есть и другой мне не нужен, а если продолжит расстраивать мать, то сильно от этом пожалеет. Он оказался понятливым.
Эта картина очень четко вырисовывается в моей голове. Пятнадцатилетний подросток узнав об отце не устраивает истерик, не злится, а решает вопрос так по-взрослому – разговором.
И эта мысль вновь подпитывает обиду. А со мной не поговорил. Нас он не защитил. Просто толкнул наш брак под колеса поезда.
- А почему ты мне никогда не рассказывал об этом?
- Лёнка, ты знаешь обо мне все, что для меня имеет значение. А этот эпизод стерся из памяти. Было и было. Поэтому я удивился, когда он явился ко мне в офис. Сыновьими чувствами я к нему не проникся, конечно. Но безмерно благодарен, что открыл глаза на то, что происходило за моей спиной.
— Значит, на момент развода ты уже знал правду. Знал, что я ни в чем невиновата перед тобой. И не удосужился объясниться? Какая же ты сволочь, Тим!
Бывший муж обхватывает голову руками и молчит. Просто молчит. Душа разрывается на ошметки. Я так больше не могу.
- Что ж, хоть сейчас все выяснили. И на том спасибо. Славно поговорили. Тебе пора, Тим.
- Я же как никто другой тебя знаю, Лёнка, - проговаривает глухо, едва слышно. - Ты бы не простила. Я такого дерьма наворотил. Вот и решил не бередить тебе душу.
- Вот тут с тобой не поспоришь. Но я имела право знать.
Я вдруг осознала, что больше всего меня гложет то, как легко от меня отказался. Перешагнул через нашу любовь, брак и пошел дальше. Даже не попытался исправить свои ошибки. Да, он прав. Не простила бы и не прощу. Но для него очевидно «Мы» особой ценности не представляли и это наносит еще одну рану на сердце.
- Ладно, уже неважно. Давай прощаться, Тим. И будь добр, пока ребенок не родится не попадайся мне на глаза. Мне нельзя нервничать.
Встаю с дивана, указываю рукой на выход. Он послушно поднимается, но спустя мгновение понимаю, что он идет вовсе не по указанному направлению, а на меня. Мышцы тут же от напряжения свинцом наливаются.
Готовлюсь к сопротивлению и ожесточенной битве, если посмеет хоть пальцем меня тронуть. Но Тим останавливается в шаге от меня, нависает скалой.
- Но ведь теперь все иначе, Лён. У нас будет ребенок.
- И? Я же сказала, препятствовать вашему общению не стану. Составим график…
- Я так не хочу.
- А как ты хочешь?
- Мы бы могли попробовать… точнее ты могла бы попробовать дать мне шанс.
Я читала, что чрезмерный стресс негативно сказываются на ребенке. Начиная от рисков развития сердечно-сосудистой системы, заканчивая нарушением сна у ребенка.
И я тщательно избегала всего, что может потревожить мое спокойствие. Это стоило мне неимоверных усилий. Не так-то просто отмахиваться от негативных эмоций, когда гормоны скачут, как ненормальные. Швыряя меня от состояния эйфории к депрессивной апатии, а порой вызывая параноидальную тревожность и переживания о ребенке, нашем будущем.
Но я справлялась. С переменным успехом, но у меня получалось. А за последние сутки мой организм кажется выдал рекордную норму кортизола.
Закрываю глаза и дышу часто-часто. Пытаюсь усмирить гнев, глажу живот, извиняюсь перед малышом, ведь он наверняка все чувствует, ему некомфортно.
- Уходи, Тим. Также, как ты когда-то это сделал – легко и не оборачиваясь. Начнутся роды сообщу.
- Лёнка.
- Ты прекрасно обходился без меня все это время. Позвони той блондиночке.
- Это несправедливо. Я ведь не думал, даже не надеялся…
- А что сейчас изменилось? Или ты из-за ребенка? Ответственность перед ним чувствуешь? Поэтому хочешь склеить то, что дотла сгорело? Незачем, Тим. Просто будь хорошим отцом, этого достаточно.
- Да, из-за ребенка, - кивает, делает шаг, припирая к стенке. Обхватывает лицо, уткнувшись в мой лоб своим. Неуклюже изворачиваюсь, пытаюсь высвободиться. А он шепчет, так тихо и проникновенно, уводит мое сознание в пустоту. – У меня теперь есть надежда, Лёнка, которой не было прежде. Надежда, что наш ребенок смягчит тебя немного, ослабит броню и ты дашь шанс доказать, что ничего не потеряно. Я все тот же, Ленка. Все также безумно тебя люблю. Девочка моя, пожалуйста, пожалуйста.
Горячие губы оставляют влажные поцелуи на щеках, а до меня с трудом, но доходит, что он просто ловит мои слезы, которые рвутся против воли. Больно невыносимо, хочется кричать до хрипоты. Но вместе с тем в груди разливается такое знакомое, сладкое, одуряющее тепло.