Дима зевает, тянется ко мне ладошками, и я ощущаю его влажный подгузник — и серьезный взгляд Сергея. Малыш то смотрит на меня, то на него, моргая, будто не понимая, кто из нас сейчас сердится, а кто улыбается. Он хмурится, начинает вертеться — становится очевидно: памперс нужно менять, и срочно.
— Вы, вероятно, не в курсе, — произношу я, специально делая голос мягким, но колючим — как бархат с шипами. — Но после сна ребенку нужно поменять подгузник, помыть, переодеть. — Я смотрю на Сергея прямо, прицельно, с упрямством в глазах. — Это называется забота.
На лице Сергея — секундная растерянность. Едва уловимая пауза, едва заметный кивок. Его взгляд становится жестким, но не агрессивным — скорее, осознающим. Он ведь действительно никогда этого не делал. Могу на это поспорить. В его расписании всегда были и будутважные сделки, встречи, длинные черные авто… но не пеленки. Не маленькие пяточки и запах молочной присыпки.
— Хорошо. Просто обычно я уезжаю, пока он еще спит, — пробормотал он, уже глядя в сторону. На лице на миг появляется странная, почти уязвимая тень, но он тут же разворачивается и уходит, оставляя за собой след тяжелой тишины.
Я выдыхаю — медленно, глубоко, будто только что вынырнула из ледяной воды. Руки все еще дрожат, но я заставляю себя сосредоточиться на сыне. Ощущаю, как он дышит мне в шею, как его пальчики цепляются за мою кофту, и этот контакт — лучшее лекарство от всех тревог.
Теперь я не одна. У меня есть он.
Через несколько минут в комнате царит другой ритм: мирный, привычный. Я меняю подгузник, аккуратно споласкиваю Димку теплой водой, вытираю мягким полотенцем, обнимаю его, прижимая к себе. Его кожа теплая, розовая, пахнет чистотой и чем-то домашним, уютным. Он улыбается, держа в руках погремушку, а потом начинает возмущенно фыркать, когда я тянусь за кофточкой. Протестует, извивается, будто совсем не хочет одеваться.
Спускаемся вниз, и я сразу замечаю аромат свежесваренного кофе, жирного бекона и яичницы, пропитавший весь первый этаж. С удивлением понимаю, что это сам Сергей готовит завтрак. Странно… он ведь раньше, пока я тут не стала жить, или совсем не ел дома, или поручал все прислуге.
Кухня просторная и легко позволяет нам не пересекаться: он жарит еду на одной стороне, я готовлю малышу смесь на другой, ставлю чайник для зеленого чая. Все это делаю машинально, стараясь не думать о том, что он рядом, и не ловить его взгляды.
— Садись, ешь, — бормочет он без лишних эмоций, разворачивая две тарелки. — И выпей кофе. Ты не спала почти всю ночь, так ведь?
Как он догадался? Вновь ощущаю раздраженные уколы — наверное, слышал, как я ворочалась. Или камеры у него повсюду.
— Спасибо, — отвечаю сухо. — Но я заварю себе чай и приготовлю кашу.
Он резко поворачивается, метает взгляд, будто стрелу:
— Ты ела мои завтраки два года и не жаловалась. Обещаю, я не испортился как повар.
Мгновенно сглатываю ком в горле. Я слишком хорошо помню его утренние обеды, наш общий ритуал, когда мы по выходным часами могли завтракать, болтать и смотреть друг на друга с теплом. Тогда это было счастье, сейчас — только леденящая пустота. Но мне приходится объясниться, иначе не отвяжется:
— Я не пью кофе и не ем бекон, — вкрадчиво произношу, отворачиваясь. — Извините.
— Почему? — спрашивает он недоверчиво. — Говори. Я хочу знать, что с тобой.
Его настойчивость пугает, но отчасти у меня внутри все негодует: «Почему он вдруг решил проявить такое участие?»
— Когда-то я тоже любила крепкий кофе и бекончик, особенно с вами, — признаю негромко. — Но теперь у меня проблемы со здоровьем. Принимать жирное и кофеин мне нельзя, особенно после антидепрессантов, даже если сейчас я уже их не пью. Я посадила желудок и не хочу снова проходить через больницы. Могу показать медкнижку, не сомневайтесь, я не прикидываюсь.
Сергей стискивает губы, смягчаясь лишь на секунду:
— У тебя… серьезные проблемы?
— Ну да. — Гляжу прямо ему в глаза, ощущая, как в памяти всплывают мучительные дни в роддоме и после, когда я была абсолютно здорова, но все пошло наперекосяк благодаря «подтасованным документам» и его действиям. — На самом деле, я была в порядке. Но… вы ведь в курсе. Вы же платили врачам, чтобы подделать мой диагноз.
Секунду он молчит, явно борясь с чем-то внутри. А во мне вскипает горькая обида и воспоминания о том, как меня запирали в больнице под предлогом «лечения», а ребенок в это время находился у него. Дима тихо причмокивает своей бутылочкой, поглядывает то на меня, то на своего папу, совершенно не понимая, насколько все вокруг насыщено подспудным конфликтом.