Неужели в его холодном, безупречном мире нашлось место для этой хрупкой памяти? Или это очередной крючок, на котором Шахов хочет поймать мои чувства, не давая им окончательно оборваться?
Я не знаю.
Но сейчас понимаю одно: меня здесь еще многое ждет, и все мои прежние представления о том, что он разлюбил или забыл, могут обернуться совсем другим поворотом.
С тяжелым сердцем закрываю коробочку — щелчок крышки раздается громче выстрела в безмолвии комнаты — и выскальзываю в коридор. Холодный воздух будто обнимает плечи, и я чувствую, как слезы медленно стынут в груди.
Как же мне выдержать все это?
7 глава
На кухне стоит настоящий гвалт: шумят кастрюли, сковородка звонко булькает под шкворчание мяса, все вокруг пропитано запахом теплых специй и готовящегося ужина. Казалось бы, полный уют: вот только душа у меня вовсе не на месте. Как только слышу, что входная дверь хлопает, внутри все обрывается. Шахов вернулся. И внезапно мне уже не хочется заканчивать готовку — слишком сильно нервничаю.
Поджимаю губы и стараюсь выдать максимальную сосредоточенность на нарезаемых овощах, будто не замечая его приближения. Но я хорошо знаю каждый оттенок его шагов. Тяжелые, уверенные, в нужном ритме отдающиеся эхом по коридору. Стоит ему появиться в дверном проеме — и можно ощутить, как воздух сжимается, как будто не хватает кислорода.
— Вы как-то рано, — произношу с почти наигранной небрежностью, не разворачиваясь. Лезвие ножа ритмично стучит о деревянную доску, рассекая плотную морковь; ярко-оранжевые кружки прыгают по мраморной столешнице, словно пытаясь сбежать. Теплый пар от кипящего бульона окутывает лицо тонкой влажной вуалью.
— Я думала, у меня еще есть время закончить все.
— Дела закончились быстрее, чем планировал, — отвечает он ровно. Я кожей чувствую, как его взгляд буравит мне спину: горячий, требовательный. Но мне не страшно. В этой невидимой тягучей нити — привычное желание Сергея контролировать все и вся. Даже воздух, кажется, натягивается между нами, звенит, как струна.
А я не боюсь, потому что он ничего не может мне сделать. И не сделает.
Пару секунд — давящая тишина, и я уже почти готова обернуться, когда наконец слышу:
— Я заметил, ты решила сменить Димин режим дня, — его голос чуть натянут. Любопытство и едва уловимая претензия скользят в его хрипловатом тоне. Злится, что я сама так решила?
Поворачиваюсь и стараюсь, чтобы лицо не отражало и тени беспокойства. Тусклый свет из стильной медной лампы над кухонным островом ложится на Сергея пятнами, подчеркивая жесткие линии скул. Галстук немного ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстегнута; ткань смята на локтях. Видно, что он целый день работал. Но в стальных глазах — ни следа усталости: только напряжение, будто мы стоим на пороге неизбежной схватки.
— Да. Ребенку нужна большая активность, — отзываюсь ровно, приглушая дрожь в голосе. — Он слишком много спал и мало двигался. Так не пойдет.
На самом деле пальцы почти до боли сжимают рукоять ножа: рука онемела, но я не ослабляю хватку — острый металл кажется единственным щитом. Вдруг мне придется защищаться?
Сергей медленно опирается плечом на дверной косяк, не спуская с меня глаз, словно я музейный экспонат, требующий долгого изучения. На его запястье мерцает стальной циферблат часов. Как и обычно, он выглядит статусно и хорошо. Уверенно и дорого.
— Не подумала, что режим ему назначили врачи? — негромко спрашивает он, приподнимая бровь. В уголках губ появляется тень насмешки.
— Подумала, — парирую упрямо, слыша собственное дыхание — короткое, резкое. — Но я лучше знаю потребности моего сына. Скоро ему учиться ползать и ходить; нельзя заставлять его вечно спать. Я ведь была далеко не пару недель, а полгода, — горький акцент на цифре звенит, как разбитое стекло. — Теперь мне нужно нагнать упущенное. И если ты не занялся им, то придется мне
На миг кухня погружается в тяжелое молчание. Кажется, он чувствует мое раздражение, видит готовность отбиваться до последнего. Я же ощущаю себя дикой кошкой, прижатая к стене и которая желает закрыть собой своего единственного котенка. Но внезапно он меняет тему, легко, почти небрежно, будто поддевает тонким ножом еще не затянувшуюся рану: