— Кстати, зачем ты заходила в мою спальню? — голос мягкий, почти шутливый, но глаза сверкают холодным металлом. — Соскучилась?
Кровь стынет на мгновение. Значит, видел по камерам. Пальцы влажнеют, нож едва не выскальзывает, но я перехватываю его крепче, уткнувшись взглядом в блестящее лезвие.
— Заблудилась, — выпаливаю, придавая голосу дурашливую легкость. — Дом огромный, а я тут всего второй день. Растерялась.
Он хмыкает. Шаг — и его тень падает на разделочную доску, накрывая оранжевую россыпь моркови. Холодок скользит по моим рукам, поднимает мурашки до самых плеч.
— Заблудилась, говоришь? — он смакует каждое слово, как винный сомелье редкий сорт вина. — Ну-ну.
Он задерживается, будто ждет еще одного оправдания, но я упорно молчу. Лишь дыхание наше перекликается: мое — частое, рваное; его — ровное, глубокое, словно заранее отмеренное. Наконец он качает головой:
— Ладно. Разберемся позже.
Разворачивается — запах его парфюма, пряный и прохладный, словно морозная мята, остается висеть в воздухе. Я слышу удаляющиеся шаги, глухой хлопок двери ванной, и только тогда позволяю себе выдохнуть. Легкие наполняет острый аромат свеже нарезанных овощей, и сердце постепенно сбавляет бешеный темп. Кажется, он пошел освежиться после долгого дня — а мне остается лишь дождаться, когда буря накроет снова.
Спустя двадцать минут я уже заканчиваю готовить ужин, накрыла на стол, когда замечаю краем глаза его возвращение. Шахов выходит из ванной полуголый, лишь в темных домашних штанах, полотенце, перекинутое через плечо. По коже стекают капли воды, короткие волосы еще влажные. Некогда мне этого было достаточно, чтобы подойти к нему поближе, прижаться… Но теперь я стараюсь игнорировать это желание и ненужное воспоминание, как будто передо мной сейчас просто кто-то чужой. Может, у него и правда потерялся интерес ко мне, как к женщине? Ой, хоть бы…
Но мое внимание выхватывает одну важную деталь: свежий шрам на боку, аккуратный, будто от хирургического вмешательства. В памяти моментально всплывают недавние новости о покушении на одного из кандидатов в депутаты. Тогда все СМИ шумели, что кто-то выстрелил на избирательной встрече, но подробности замалчивали. Я лихорадочно пыталась связаться с Сергеем, но он словно испарился, и я не нашла подтверждения, что это был он. Теперь же вижу этот след — не дающий усомниться, что тогда он какое-то время был на волосок от смерти. И почему-то в груди сжимается болезненная судорога, будто непрошеное беспокойство о нем все еще тлеет.
— Что-то не так? — спрашивает он, поймав мой взгляд. Голос звучит буднично, но в глубине стальных глаз вспыхивает крохотная искра настороженности, будто в ночи мелькнул отблеск лезвия.
— Все хорошо, — отвечаю, заставляя себя смотреть в сторону. Смаргиваю непрошенные мысли, как крошки со скатерти, и, чтобы скрыть дрожь пальцев, поправляю ложку у его тарелки. — Ужин готов.
Свет лампы над столом струится теплым янтарем. На подоконнике горят свечи. Он любит запах аромасвечей и потому каждый вечер их зажигает. Мы едим почти молча: вилка стучит о тарелки, нож шуршит по жареной корочке курицы, и эти звуки кажутся громче моего сердцебиения. Я краем глаза скольжу по его плечам, по тонким хлопковым штанам. Все еще шикарный. Шикарный и чужой.
Когда Сергей доедает, он отставляет тарелку, лениво откидывается на спинку стула. Деревянная спинка тихо поскрипывает, будто вздыхает вместе с ним. Его пальцы медленно проводят по шее, он устало выдыхает.
— Когда следующая поездка в больницу? — спрашиваю как можно небрежнее, делая вид, что просто волнуюсь о здоровье сына. Пытаюсь придать голосу мягкость, но в груди скачет беспокойный воробей: если мы поедем в город, это может стать моим шансом сбежать. Единственный за много недель до или после…
Он щурится, с минуту рассматривая свой бокал с вином.
— Через неделю, — отвечает наконец, выпив глоток сухого красного вина. — День, время — уточню. Но не раньше. Мне нужно устроить день рождения, сроки позволяют, — добавляет с легкой издевкой, точно проверяя мою реакцию.
Я вздрагиваю, будто по коже провели холодным пером. День рождения Шахова… Тот, что когда-то планировала до мелочей: воздушные фонарики, домашний торт, плейлист наших песен. Кажется, прошла целая жизнь после… Теперь это словосочетание звучит глухо, как удар камня о закрытую дверь.
— Понятно, — шепчу, глядя в тарелку, где остывшая подливка медленно растекается по посуде. Напряжение стягивает плечи жесткой повязкой.