Ведущий начинает официоз: поздравления и похвалы льются рекой. Кто-то по-доброму, кто-то с подколкой или завистью. Я пропускаю мимо ушей, мне все равно, что они думают. Я знаю свою правду. Или хотя бы так мне кажется.
Взгляд мой внезапно натыкается на Яну — женщину, которую когда-то любил до боли. В прошлом я только и делал, что пытался получить ее, пока ей были милее другие мужчины. Теперь, глядя на нее, понимаю: внутри у меня больше ничего не екает. Яна красива, статна, все еще окружена своими возлюбленными… Она подходит ко мне, сперва мило здороваясь с Лерой и сыном, щебечет что-то ласковое Диме, гладит его по плечику. Затем желает мне счастья, успехов и любви. Я вежливо улыбаюсь и осознаю, что прошлое минуло окончательно, у меня нет к ней чувств, кроме теплой благодарности.
Она уводит Леру в зону отдыха. А ко мне тут же подходит Роман и Руслан — ее мужчины. Мы фотографируемся, обмениваемся учтивыми приветствиями. Но едва снимают объектив, Руслан хмуро шепчет:
— Думал, ты ее убил, Шахов…
Сквозь вежливую улыбку я напрягаюсь: он явно имеет в виду Леру. Ходили слухи о том, что я едва ли не похоронил свою жену, когда она пропала сразу после родов.
— Ты уже не первый год считаешь меня маньяком, — пытаюсь шутить, а внутри тлеет раздражение. Может, я и поступил с ней жестоко, но не до такой же степени.
Роман снисходительно хмыкает:
— Давайте лучше выпьем. Есть кое-что, что я хотел с тобой обсудить.
Его тон настораживает: обычно мы просто держимся на расстоянии, только деловые интересы связывают крепко. Какая новость может быть настолько важной, чтобы говорить ее на моем празднике и так срочно? Я чувствую, как в груди клубится напряжение, и краем глаза отмечаю, что Лера в это время все еще вместе с Яной, терпеливо слушая ее болтовню. Хочется подойти, убедиться, что с Лерой все хорошо, но Роман уже тянет меня в сторону от камеры фотографа. И я вынужден ухмыльнуться и пойти за ним.
Грохот музыки, звенящий смех гостей, дорогой алкоголь, мерцание хрусталя — все кружится вокруг, но сознание мое то и дело сосредоточено на Лере и малыше. Может, она найдет способ сбежать прямо с мероприятия? Может, она откажется играть мою придуманную роль счастливой семьи и просто исчезнет в толпе? Я не хочу отвлекаться, но внутри бушует страх потерять и чувство вины за то, что между нами столько недосказанности…
Что ни делай: в каком бы роскошном зале я ни стоял, с какими бы акулами бизнеса ни пожимал руки — мои глаза и сердце тянутся туда, где Лера стоит с сыном, отрешенная и отстраненная. И мне хочется хотя бы на миг подойти и сказать:
«Прости, что я все испортил. Прости, что довел до этого. Я верю, мы сможем все исправить… Я хочу все исправить…»
Но вместо этого я напускаю на лицо маску уверенного хозяина праздника и молча иду за Романом, предчувствуя, что сегодня вечер приготовил много сюрпризов. И не все они будут приятными, как мне кажется…
9 глава
Лера
— Как ты? — тихо спрашивает Яна, наклоняясь ко мне и мягко поглаживая малыша по круглому, едва-едва подрагивающему животику. Ее рука теплая, пахнет чем-то уютным, ванильным, словно только что вынутая из печи булочка. Из-под аккуратного изгиба губ соскальзывает сочувственная улыбка, а внимательный взгляд, обрамленный густыми темными ресницами, мягко опускается на Диму.
Я прижимаю сына крепче, носом утыкаюсь в пушистую макушку и жадно вдыхаю его родной, теплый запах — смесь молока, детского крема и чего-то неуловимо солнечного. Вокруг гудит зал: смех рассыпается звонкими бусинами, в паузах всплывает приглушенный саксофон, а гости в блестящих нарядах скользят меж столиков с бокалами шампанского, будто яркие рыбки в золотом аквариуме. Но я не ощущаю тут себя живой. Я просто существую и играю роль для Шахова. Мне было легче согласиться и просто сыграть, чем снова играть с ним в бесполезные игры…
— Нормально, — выдыхаю, прикусывая губу, пока Яна убирает прядь светлых волос за ухо. — Спасибо. Он уже не такой тяжелый, но, кажется, я совсем вымоталась…
Я растягиваю губы в улыбке, стараясь выглядеть спокойной, но чуткая Яна мгновенно замечает тени под моими глазами, сжатые губы и напряженную линию скул. Ее пальцы замирают на крошечной ножке Димы, а зеленые серьги-капли дрожат в такт ее тревожному дыханию.