Но иначе, думал я, ее могут убить.
…Теперь она заходит на кухню, пытаясь казаться спокойной. Не глядя в мою сторону, наливает себе воду и машинально ставит детское питание готовиться в приборе. Достает из холодильника баночку с пюре для Димы. Каждое ее движение отточено, словно она давно привыкла жить здесь как временная служанка.
Я не выдерживаю. Словно подталкиваемый отчаянием, подхожу к ней со спины и обнимаю. Пустая тарелка слетает со стола и со звоном бьется о пол, но я не обращаю внимания. Слышу лишь ее резкий, испуганный выдох. Погружаясь носом в ее волосы, чувствуя знакомый запах, который когда-то был для меня сродни домашнего, ассоциирующегося с безмятежным счастьем.
Я ощущаю тепло ее дыхания на своей щеке — оно прерывистое, пахнет мятной жвачкой и страхом. В полутемной кухне гудит вытяжка, ее низкий бас будто давит на виски. Сквозь жалюзи просачивается желтый свет уличного фонаря и ложится на стальную столешницу рваными полосами.
— Я не виню тебя… — шепчу прямо у самого уха, стараясь, чтобы голос звучал мягко, как фланель, и в нем звенело раскаяние.
— И правильно, — отвечает Лера глухо. — Потому что это ты во всем виноват.
Слова режут, будто тонкая проволока. Я прижимаю ее к холодному металлу стола сильнее, разворачиваю лицом к себе. Деревянные ножки скрипят; Лера вздрагивает и напрягается, как раненая птица, загнанная в угол. Кровь стучит в ушах, но я лишь глажу ее по щеке — кожа под пальцами ледяная и натянутая.
— Лер… Лера, — шепчу, осторожно поднимая ей подбородок. Теплый луч фонаря высвечивает золотые блики в ее волосах. — Я не сделаю тебе больно. Никогда-никогда. Разве ты забыла?
Она горько усмехается; в этом коротком смешке хрустит что-то хрупкое, как тонкое стекло.
— Ты уже сделал мне больно, — шепчет она, и голос ее дрожит, будто по тонкой струне прошел ток. — Уже. Самым страшным образом.
Лера резко сжимает мою руку — пальцы тонкие, но хватка стальная — и отталкивает ее от своего лица. В темных, чуть расширенных зрачках вспыхивает страх, смешанный с упрямой решимостью, и от этого хочется кричать: когда-то она пряталась за моей спиной, а теперь смотрит так, будто я чудовище из детских кошмаров.
— Пожалуйста, — шепчет она, выскальзывая из моих объятий, как тень. Шаг назад — и между нами вырастает холодная полоса света. — Не трогай меня.
Сердце сжимается, воздух в легких густеет, будто наполнен пеплом. Я понимаю: возврата нет. Она стоит, хрупкая, но упрямая, пальцы дрожат, однако подбородок поднят. В ее взгляде — твердая стена отчуждения, и я чувствую, как внутри меня опускается тяжелый, ледяной заслон: цену своему выбору я понял слишком поздно, когда решил «защитить» ее самой жестокой, холодной мерой.
Теперь ее молчание — мой приговор.
15 глава
Я курю редко. Только в моменты, когда внутри все сжимается в стальной комок, грозящий разорвать меня изнутри. Сейчас — как раз тот самый момент. Тонкая сигарета еле заметно дрожит в моих пальцах, тлеющий уголек освещает мое лицо холодным, почти призрачным отблеском.
За огромным, от пола до потолка, окном — тридцать второй этаж. Ночной город распластался внизу, будто подавленная масса огней и теней, запутавшихся друг в друге. Небоскребы выглядят спящими гигантами, приютившимися в сгущающемся предрассветном мраке. Задерживаю взгляд на дороге внизу: редкие машины ползут, словно неохотно просыпаясь. Уличные фонари мерцают, будто остатки звезд, упавших с неба и запутавшихся в мокром асфальте.
Я делаю осторожную затяжку и чувствую, как горьковатый дым обжигает легкие. И внутри раскручивается тугое жужжание, похожее на механическое сердцебиение. Не могу остановить его — только курю и смотрю сверху вниз на эти огни и тени. Чувствую себя одинокой фигурой в холодном стеклянном аквариуме, в котором не найти спасительной трещины, чтобы сбежать.
Сегодня я не смог остаться дома. Атмосфера там стала непомерно тяжелой для меня. Мне нужно было вырваться, хоть на несколько часов. Пусть Лера и выспится, и мы оба немного остынем. Хотя... от чего тут остывать, если внутри все время горит спокойным, ровным пламенем злости, страха, тоски?
Я настолько запутался, что иногда мне кажется: я потерял самого себя. А ведь мой кабинет — единственное место, где я привычно ощущаю себя хозяином. Здесь все так, как я делал много лет назад: строгий черный мрамор пола с глянцевым блеском, тяжелый стол из черного дерева, ровные линии шкафов, выстроенных в четком порядке, мягкая кожа кресел, приглушенный свет настольной лампы. Нет ничего лишнего. Ничего, что напоминало бы о хаосе моей личной жизни.