Но куда?
— Ты не жена, Лера, — сквозь сжатые зубы выдает он, оказываясь слишком близко, так что я вынуждена смотреть ему прямо в лицо. — Ты — мать моего сына.
Эти слова перекрывают мне кислород. Я буквально слышу, как кровь ударяет в виски. От его взгляда тело стынет и горит одновременно.
Черт бы побрал твою уверенность…
— Я ненавижу тебя, — хрипло вырывается у меня, и колени подгибаются от смеси страха и отвращения к самой себе, что я не могу ему сопротивляться.
— Я знаю, — равнодушно отзывается он. И именно это ледяное спокойствие убивает сильнее всего. Как будто ему все равно, что я чувствую, будто мои эмоции не значат для него ничего.
Я сжимаю кулаки, ногти врезаются в ладони, и боль эта — единственное, что помогает оставаться в сознании.
— Я не поеду.
Он не говорит ни слова, только смотрит. Словно ждет, когда я сама пойму, что у меня нет выбора. Секунду кажется, что он сейчас обрушит удар или сорвется на крик, но он всего лишь касается моего запястья кончиками пальцев. Теплое прикосновение отдается во мне, как разряд тока.
— Собирайся, Лера, — повторяет он вкрадчиво.
Грудь сдавливает, дыхание становится рваным. Как когда-то я замирала от предвкушения его ласки, так сейчас содрогаюсь от ужаса: он снова берет верх.
— Я не твоя игрушка, — шиплю сквозь зубы, чувствуя, как дрожат губы.
Секунду его взгляд будто смягчается, потом он отвечает:
— Сейчас — нет. Но я не могу оставить тебя надолго одну.
Этот голос — осколок прошлого, в котором я была абсолютно счастлива и безоговорочно влюблена в него. Теперь же он — мой палач и тюремщик. Мой самый страшный кошмар, с которым вынуждена жить бок о бок.
Сергей отводит взгляд, разворачивается и уходит так же бесшумно, как появился. А я остаюсь посреди комнаты, сжав пальцы так, что белеют костяшки. Глаза жжет от почти подступающих слез, но я не даю им воли.
Не могу перечить ему. Не сейчас, не в нынешних обстоятельствах. Потому что если я откажусь, он выставит меня из жизни сына — как делал уже однажды. Отберет у меня все самое дорогое. Я заложница, у которой есть единственное условие выживания — подчиниться.
И все же, когда одеваю черное строгое платье, стараясь выглядеть бесчувственно и закрыто, внутри разгорается мучительная смесь гордости и боли. Кажется, сердце сжимается в маленький осколок, а дыхание рвется. Я опускаюсь к кроватке Димы, смотрю на его крошечное, теплое личико и касаюсь губами его лба.
— Мой маленький. Мое солнце, — шепчу, чувствуя, как сильно стучит сердечко от одного прикосновения к нему. — Я обещаю, мы выберемся. Мы обязательно это переживем…
Няня тихо входит, чтобы остаться с Димкой. Она спокойно перечисляет все инструкции, будто пытаясь подбодрить меня. Собираю последние осколки решимости, выдыхаю и ухожу.
Во дворе меня ждет он — холодный, безупречный, словно вырезанный изо глыбы льда. Идеально сидящий костюм подчеркивает безупречность фигуры, а в осанке таится свойственная ему уверенность. Я на миг замираю, замечая, как при виде меня в его глазах что-то дрогнуло — тень первобытного желания или воспоминаний. Он быстро берет себя в руки, хмурится, качает головой:
— Поехали. Будь хорошей девочкой — и я, возможно, поощрю тебя. И прощу.
Звучит так, будто он благосклонный судья, раздающий милость. Меня словно обжигает волной ярости. Кто кого еще прощать должен?!
Но вместо этого вопроса, я тихо опускаю взгляд и сжимаю рукоять клатча так, что скрипят швы.
Дьявол. Самовлюбленный дьявол. И я вынуждена сделать вид, что согласна играть по его правилам. Потому что сын остается здесь, а мне нужно выжить, чтобы защитить его.
Только бы не забыть о главной цели — выбраться. Не сломаться. Не отдать ему душу. И дождаться дня, когда все эти цепи рухнут.
17 глава
Мы сидим в машине, но словно в разных галактиках. Он — замкнут в себе, я — напряжена до звона в висках. Вокруг мелькают ночные огни города, тянутся россыпи неоновых вывесок, но ни красота этих огней, ни их мерцание не приносят мне спокойствия. Пальцы дрожат на коленях, а сердце бьется так, будто готово выпрыгнуть из груди. Я делаю вид, что любуюсь пейзажем, но на самом деле пытаюсь сдержать бурю внутри.
Сергей, напротив, кажется неподвижной скалой: спина выпрямлена, глаза устремлены вперед. Но я-то чувствую, как тянется от него пружина напряжения, готовая развернуться в любую секунду. Тягостная тишина заполняет салон густым, давящим облаком.