Теперь осталось выйти из дома. Перед тем как повернуть ручку двери, я прислушиваюсь: снаружи слышатся тихие, размеренные шаги. В свете уличного фонаря на отражающем стекле вижу одного из охранников — он ходит у ворот, спиной к крыльцу. Сделав короткий вдох, сильнее прижимаю к себе сына и, почувствовав, как дрожат колени, выскальзываю за порог.
Ледяной воздух хлещет по лицу, будто дает пощечину. От этого контрастного перепада между теплой тишиной дома и колючим холодом ночи внутри все сжимается, и мне на мгновение кажется, что я вынырнула из воды, где доселе задыхалась от страха. Но опасность не отступает ни на шаг — страх только нарастает, пульс отдается в висках, а дыхание сбивается, словно я уже пробежала марафон.
Бегу по дорожке к задней калитке, стараясь двигаться как можно быстрее и тише. Димка, почувствовав мою судорожную поспешность, начинает беспокойно хныкать, и я тихо шикаю, умоляя его потерпеть еще чуть-чуть. Вдали слышу громкий окрик одного из охранников — он явно обращается к напарнику.
Кровь стынет в жилах: они могут сейчас пойти патрулировать двор!
Когда почти достигаю калитки, замечаю, что она не открывается: либо заело, либо кто-то позаботился ее намеренно подпереть. Дрожь охватывает все тело: каждая клеточка кричит «тише!», но я в отчаянии начинаю дергать калитку изо всех сил, чувствуя, как металл сопротивляется и издает скрип, способный выдать меня с головой.
Только не шуметь, только не шуметь...
Наконец замок сдается, и я с усилием выворачиваю калитку наружу. Стоит сделать один шаг за территорию, как у меня возникает чувство, будто я выныриваю из душной клетки после долгой изоляции. Передо мной — пустая частная улочка с редкими фонарями. Свет горит лишь на каждом втором столбе. Справа, чуть поодаль, у тротуара, стоит машина с включенными габаритами. Сердце снова сжимается: это или Макс, или тот, кого он попросил помочь мне сбежать. Не теряя ни секунды, я устремляюсь туда, прижимая Диму к себе как самое дорогое сокровище.
Ноги будто налиты свинцом, ломит каждый сустав, но я бегу дальше, вдыхая холодный воздух, колющий горло. Сердце колотится так, словно сейчас разорвется на части. Всего пара мгновений, и я окажусь в безопасности. Мне так хочется хотя бы верить в это…
— Эй, стой! Куда?! — резкий окрик разрывает ночь, как выстрел.
Я цепенею. Все вокруг словно смазывается: неровные квадраты света от фонарей, влажный блеск асфальта, тонкие тени деревьев на заборах. В висках гудит кровь, в горле пересохло. Диму прижимаю так плотно, что он всхлипывает, пытаясь уткнуться в мой ворот. Сдерживаю дрожь и бросаюсь к машине.
Скрип тормозов, и задняя дверь распахивается — Макс тянется ко мне, мотор его седана глухо рычит, фары разрезают темноту. Я почти падаю на заднее сиденье, ткань слинга цепляется за ремень безопасности. Дверь хлопает, и в ту же секунду Макс давит на газ. Покрышки шуршат по гравию, тонкая струя пыли стелется за нами, сворачивая в холодном воздухе.
Через боковое зеркало вижу, как двор оживает: из калитки вылетает один охранник, за ним второй, их фонарики мечут свет по кустам. В глубине подъездной аллеи вспыхивают фары черного внедорожника. Сердце обрывается: Сергей? Пальцы вцепляются в подголовник переднего кресла так, что ноют костяшки. Радиопереговоры охраны прорываются в ночь короткими, обрывистыми фразами — и все же мы успеваем сорваться раньше, чем они выскочат на дорогу.
На шлагбауме поселка охранник даже не спрашивает документы — узнает номера, машет рукой, и мы плавно катим дальше. Я впервые делаю полноценный вдох. Лед в груди чуть подтаивает, но руки все еще трясет. Димка, чувствуя мое напряжение, начинает громче всхлипывать. Я глажу его по спине, шепчу, успокаивая больше саму себя:
— Тише-тише, уже хорошо, уже далеко…
Макс переключает передачу, машина мягко ускоряется. На секунду он смотрит на меня в зеркале заднего вида — глаза сосредоточенные, под бровями залегли тени усталости.
— Выдохни. Мы успеваем. Главное — проверь документы, — его голос ровный, но я улавливаю напряженный надлом.
Я раскрываю папку: паспорта, свидетельство о рождении, билеты — все на месте. Бумага пахнет типографской краской и чуть-чуть — его одеколоном.
— Все ок, — шепчу. — Он сам вписал меня в свидетельство… даже не подозревал, как это нам пригодится.
— Ты молодец, Лер, — Макс коротко кивает. — Хоть у нас и не сложилось, я рад, что смог помочь.
— Теперь я точно знаю: мы бы не были вместе, — говорю почти беззвучно, и холодный комок оседает в животе.