Я словно ожила.
Я готова терпеть. И замки, и стены, и камеры, и этого человека, от одного взгляда которого у меня сжимаются внутренности. Я готова… и я ненавижу. Каждая клеточка кожи натянута, будто вот-вот лопнет, внутри стоит плотный, вязкий ком. В горле поднимается хрип, злой, дикий, будто внутри меня что-то рвется наружу. Я сжимаю зубы до боли в челюсти, чтобы не заорать. Хочется разбить что-то, закричать, броситься на него с кулаками, но…
Я не могу. Малыш спит всего в нескольких метрах. Потревожить его сон — преступление, на которое я не пойду.
Если Сергей думает, что я готова снова впасть в зависимость от его прикосновений, что я, как раньше, растекусь в его объятиях ради ребенка, — он жестоко ошибается.
Все кончено. Давно.
Он — опасен. Этот мужчина умеет разрушать молча. Он не кричит, не обвиняет, он просто дает указания, нажимает кнопки давления, пишет сообщения и приказы — и твоя жизнь рушится. Таких мужчин боишься даже тогда, когда любишь. Особенно тогда, когда любишь. Потому что влюбленная женщина — уязвимее всех.
Я знаю: моему сыну не место рядом с таким человеком. Да и мне тоже. Но пока… пока нет другого выхода. Пока — я останусь.
И, вжимаясь в дверь, вытираю щеки ладонями, оставляя на коже липкие следы слез, смешанных с послевкусием страха и горечи.
Всю ночь я почти не сомкнула глаз. Лежала, прислушиваясь то к любому скрипу пола, то к вою ветра за окном, то к шорохам, которые мог издавать малыш. Каждый раз вздрагивала, будто ожидая, что в комнату ворвется кто-то… не кто-то. Сам Сергей. Даже запертая дверь не приносила спасения от липких мыслей и тревог.
Под утро сил больше не остается. Я тихо выбираюсь из комнаты, чтобы заняться завтраком. Проще двигаться, чем лежать и задыхаться в собственных кошмарах. Но прежде — душ. Холодная вода обжигает кожу контрастом, я усиленно тру мочалкой плечи и руки, как будто могу смыть с себя страх и напряжение. Пусть сын не ощущает моей дрожи и нервов, ему нужно спокойствие.
Вот только я выхожу из ванной, стянув полотенце и не успев додумать, что дверь-то не заперла. И в этот момент вижу Шахова — с ребенком на руках. Его неожиданное появление у нас в спальне, мгновенно приковывает меня, я замираю в ступоре. Дима куксится, кажется, готов вот-вот расплакаться, а Сергей бесцеремонно скользит взглядом по моим обнаженным плечам, плотно сжатым бедрам, ногам… я буквально физически ощущаю, как он «сдирает с меня кожу» этим взглядом.
— Ты похудела, — буднично отмечает он, бросая на меня короткий, скользящий взгляд, словно оценивает не с волнением, а мимоходом, как будто замечает новую царапину на машине. Его глаза медленно проходят по моему силуэту — от плеч к талии, и я чувствую это физически: как будто чужие пальцы касаются меня сквозь одежду.
— Почему вы здесь? — выдавливаю я сквозь зубы, и внутри все сжимается от раздражения. Меня трясет от этой злости, притаившейся в глубине грудной клетки. Он вторгается в мое пространство, как будто оно — ничто, как будто здесь нет моих границ. Его легкость, с которой он переступает через закрытые двери, говорит о главном: даже в этих четырех стенах я не в безопасности.
— Это мой дом. И у меня есть ключи от любой комнаты, — отвечает он с холодной, колючей отстраненностью. Я вздрагиваю от его голоса. — К тому же, почему ты заперла здесь моего сына?
Он прищуривается. В его взгляде — острая догадка, и я вижу, как внутри него уже рождается раздражение. Он знает, почему. Он знает — и все же спрашивает. Медленно, но сдержанно я выпрямляюсь, прижимая руки к бокам, чтобы не выдать дрожь.
— Я боюсь вас, — говорю я негромко, но с отчетливой твердостью в голосе. Смотрю прямо в его глаза, не отводя взгляда, не позволяя себе опустить голову. Пусть знает.
Пусть слышит это.
Он замирает. Мгновение молчит, и кажется, будто воздух в комнате становится гуще, плотнее. Его глаза вспыхивают холодным светом, но он сдерживает эмоции, сглатывает:
— Хорошо. Тогда давай договоримся: ты не закрываешь двери, а я не вхожу без твоего разрешения. — Его голос становится ниже, сдержаннее, но чувствую, как он напряжен. Он делает шаг назад, будто собирается уйти. — Собирайся быстрее и спускайся на завтрак, мы с Димой ждем.
Я наблюдаю, как он разворачивается, но в следующую секунду — будто на автопилоте — бросаюсь к нему. За секунду преодолеваю расстояние и беру малыша на руки. Его теплое, немного еще сонное тельце прижимается ко мне, и в груди тут же становится теплее.