— Успокойтесь, пожалуйста, — начала было она, — мы просто…
Я не стала слушать ее «просто». Мне было все равно.
— Рот закрыла и ушла. Пока я не вызвала полицию.
Мне плевать как это выглядит со стороны. Плевать, что подумают посторонние, привлеченные моим громким появлением и звоном дурацкой ложки. Плевать, что возможно веду себя неправильно и нападаю на ни в чем не повинного человека.
Вся моя суть, все мое естество ощетинилось ядовитыми иглами, направленными на незнакомку. Впервые в жизни я кого-то люто возненавидела буквально за долю секунды.
Я потом буду разбираться кто это и что делает тут наедине с моей дочерью, сюсюкает с ней, как с родной, сейчас хотелось только одного – защитить.
— Давайте без истерик, — фыркнула она, и в ее-то голосе, в отличие от моего убийственно холодного и полного ледяной ярости, как раз звенели истеричные ноты.
Развернувшись так, чтобы дочь была максимально удалена от нее, я по слогам отчеканила:
— Что непонятного во фразе «отошла от моего ребенка?».
— Семен…
— К черту Семена!
С Семеном будет отдельный разговор. Не знаю, что взбрело в его дурную голову, но оставлять нашу дочь вот с этой… Просто верх идиотизма.
— Мы обедали.
«Мы» неприятно резануло. Даже не просто резануло, а вызвало лютое желание оскалиться и зарычать.
— Я разрешала притрагиваться к ней?
Перед глазами все еще пылал поцелуй, которым она посмела коснуться моей дочери.
— Просто…
Опять это сраное «просто».
В каком месте у нее просто? У меня сердце билось так, словно каждым ударом пыталось проломить ребра. Адреналин бомбил так, что невозможно дышать.
— Я разрешала разговаривать с ней?
В ушах до сих пор шелестело ее змеиное «моя девочка», «радость моя любимая». Никто не смеет так обращаться к моей дочери! Ни одна пучеглазая зараза!
— Почему вы вообще разговариваете со мной в таком тоне? — возмутилась она, не понимая, как близко мы к той границе, за которой я за себе не отвечаю.
— Я – мать этой девочки, и я в своем праве. А вот кто ты такая и почему позволяешь себе лапать моего ребенка – это уже вопрос.
— Ничего не было!
После этих слов мамочка, пытающаяся утихомирить двух пацанов, откровенно возмутилась:
— Разве можно к чужому ребенку без спроса лезть?
Девка сначала покраснела, как вареный рак, потом вскочила на ноги и нервно дернула сумку со спинки плетеного стула. Та зацепилась пряжкой между прутьев и стул с грохотом упал.
В тот же миг у меня за спиной прогремело напряженное:
— Что здесь происходит?
А вот и горе-папаша пожаловал…
— Здравствуй, Семен, — предельно холодно сказала я, разворачиваясь к мужу.
Выглядел он странно — на щеках пунцовые пятна, взгляд нервный, словно не к жене с ребенком подошел, а отправился на бой с бородатыми байкерами. В каждом движении столь явное напряжение, что не заметить его просто невозможно. Натянутый, как струна, тронь – и сорвется.
Однако я была слишком взвинчена, чтобы заниматься анализом его поведения. Меня настолько крыло от увиденного, что невозможно продохнуть.
— Маша? — в голосе лишь удивление. Радости – ноль. Наоборот, полоснуло непривычным ощущением, что меня здесь не ждали. Что я – лишняя, — почему ты здесь? У тебя же встреча.
— Где ты бродишь? — задала встречный вопрос, — и почему с моим ребенком не пойми кто?
Если он сейчас скажет, что это высоко квалифицированный специалист по детскому воспитанию, то я за себя не ручаюсь.
Однако муж выдал совершенно другое.
— Не с твоим, а с нашим. Это Анна Сергеевна, помощница Спиридонова. А отходил я по нужде. Или мне нужно было тащить дочь с собой в мужской туалет?
Вроде логичное замечание, но спокойнее не стало. Скорее наоборот.
— Что-то я не припомню, что давала разрешение оставлять полуторогодовалого ребенка с чьими-либо помощницами.
«Моя девочка» – шелестело где-то в груди, не позволяя сбавлять обороты.
Да, многие обожают сюсюкаться с детьми, — все эти солнышки, зайчики, рыбки, пупсики и еще куча сладких эпитетов, наполненных лаской и умилением… Сама грешу подобным и готова затискать каждого малыша на своем пути, но тут было что-то странное, что-то отталкивающее и неправильное. Что-то чему не находилось разумного объяснения, но против чего восставало все мое нутро. Интуиция вопила во весь голос, пытаясь меня о чем-то предупредить, и я не имела права от нее отмахиваться, ведь дело касалось моего ребенка.