На том конце провода тишина. Я прижала пальцы к виску, изображая волнение, даже если он меня не видит.
— Может, мне все таки стоит приехать?
— Ну что ты! Конечно, нет, — я поспешила перебить. — Для нее это лишняя головная боль и волнение. Она человек провинциальный, простой, а ты — сам понимаешь, глыба! Представь, насколько неловко она себя будет чувствовать, лёжа в постели, не в форме…
— Угу, — произнёс он, но как-то сухо.
— Я по тебе очень скучаю, — я улыбнулась, как будто он это видел. — Ну всё, зай, не волнуйся, скоро вернусь! Люблю тебя!
— Я тебя тоже, — сказал он, и мы отключились.
Я спрятала телефон в сумочку, оглянулась по сторонам. Город, откуда я сбежала, снова втягивал меня в себя, как трясина. И я всё больше понимала — задержусь тут не на пару дней.
Я всё ещё не позвонила маме. Даже не написала. И что самое ужасное — не собиралась. Стыдно? Возможно. Но не настолько, чтобы свербило.
Я просто не хочу её видеть. Не хочу снова заходить в эту душную квартиру, где пахнет борщом, табаком и его одеколоном.
Он везде. Даже когда его нет. Особенно когда его нет.
Он — её золотой мужчина.
Золотой, блядь. Слово-то какое. Так она его называла, когда думала, что я сплю. Гладила ему рубашки и шептала себе под нос: «Вот это мужчина… Вот это мужик…».
А я — я просто проходила мимо. Не мешай, Эмма. Не огрызайся, Эмма. Не нарывайся.
Он мог наорать, швырнуть тарелку, уехать на три дня и не брать трубку — и всё равно оставался золотым. А я… я могла получить пятёрку, сдать сессию, устроиться на работу, пробиться — и всё равно оставалась неудобной.
Я сбежала. И она вздохнула с облегчением.
А потом — когда я стала зарабатывать, когда смогла отправлять ей по тридцать, сорок, пятьдесят и сто тысяч в месяц — она вообще перестала спрашивать, как я. Главное — "деньги приходят".
"Эмочка, спасибо. У нас всё хорошо". "Эмочка, вот бы еще гарнитур обновить". "Эмочка, ты у нас звезда".
"Ты там держись".
Вот и держусь.
Смешно — вернулась в город, и первое, что сделала — пошла искать бывшего мужа, которого почти не помнила.
А к маме — нет. Ни звонка, ни визита.
Значит ли это, что я плохая дочь?Возможно.
Но она ведь и не особо старалась быть матерью, когда я больше всего в ней нуждалась. Так что мы квиты.
Следующий день был мерзко солнечным. Таким, как в Москве обычно бывает в начале сентября — обманчиво ярким, но пронизывающим до костей. Только здесь, в этой провинциальной дыре, всё казалось ещё глуше и злее.
Я поела в каком-то псевдокофейном аду с пластиковыми столиками и облупленным меню. Заказала салат "Цезарь" — он, разумеется, был с капустой и варёной курицей. И кофе, больше похожий на бурду из автомата. Но терпимо. Главное — не упасть в обморок от нервов.
Теперь я просто бродила по улицам.
Какой-то бабушкин ландшафт: низкие дома, полусгнившие заборы, детские площадки времён динозавров. Машины припаркованы хаотично, как попало. Пыль, серость, надписи на гаражах.
И никому, вообще никому, нет до меня дела. Я иду, и думаю: ну вот же, ну посмотрите. Это я. Эмма Постовская.
Выпускница той самой школы, финалистка рекламной кампании для косметической марки, между прочим. Мои сторис репостили глянцы, однажды меня узнали в «Азбуке вкуса» на Фрунзенской.
А здесь — ноль. Пустота. Люди проходят мимо, как будто я просто ещё одна из. Как будто я не звезда, не москвичка, не огонь. А так — очередная шатающаяся по улицам дамочка с маникюром.
Пацаны на лавке даже не обернулись. Одна бабка кивнула — и то, наверное, подумала, что я какая-то подруга её внучки.
Меня никто не узнаёт. И это бесит.
Вот прям до скрежета в зубах.
Я хочу, чтобы на меня глазели, оборачивались, чтобы шептались: «О, это же она!». А тут — ничто.
Воздух. Призрак в родном городе.
Я свернула за угол и увидела свою старую школу. Здание как здание. Жёлтое, облупленное, с грязными окнами. Никакой магии. Когда-то я думала, что вырвусь отсюда и никогда не обернусь. А сейчас стою, как дура, и смотрю, вспоминая беззаботное детство.
***
Пирожное было совершенно не в моём стиле — жирное, липкое, облито шоколадом, с каким-то абрикосовым вареньем внутри. Я бы в жизни не съела такое в Москве. Но сейчас — другое дело. Я стояла на кассе в местном супермаркете с этой сладкой глыбой в руке, как будто собиралась отпраздновать собственное падение. Всё, приехали. Женщина в бегах, врущая жениху, матерящая себя и мир, и заедающая всё это калориями.
Позади в очереди стояли двое парней. Молодые, лет двадцать- двадцать пять, один в кепке, второй в кожанке с капюшоном. Тихо переговаривались. Но я сразу почувствовала — обо мне.