Я ожидала чего угодно: пощечины, криков, удушья, но только не больной улыбки на лице Андрея. Он внезапно выпрямляется, спокойно засовывает руки в карманы своих брюк, улыбается, как умалишенный и смотрит так, словно принимал что-то запрещенное.
– Играешься со мной, малыш? Вижу, что врешь, ты слишком послушная девочка, чтобы спать с чужими мужиками, – облизывает нижнюю губу и ухмыляется. – Моя девочка и всегда такой будешь.
– Ты идиот, Соболев, проваливай из моей квартиры! – я чувствую, как злость начинает бурлить в крови, а в голову мощным толчком ударяет адреналин. – Каким надо быть трусом, чтобы просить мою мать надавать на меня.
– Ты трубку не берешь, на сообщения не отвечаешь, – Андрей снисходительно пожимает плечами. – Про какой-то развод постоянно говоришь.
– Думаешь, я бросаю слова на ветер? Я действительно собираюсь развестись с тобой, Соболев. Может, я была наивной идиоткой, когда была уверена в твоей верности, но теперь у тебя не получится сделать из меня дуру.
Андрей вновь улыбается. Неисправимый идиот. Как за короткое время можно настолько сильно поменять мнение о человеке? Я не отрицаю того факта, что все еще люблю Андрея, в этом вся трагедия истории, но его грязные поступки, громкие слова заставили меня разочароваться в человеке, а после этого, как правило, в душе ничего не остается.
Невыносимо больно, когда твой защитник оказывается предателем.
– Развод не дам, не пытайся даже что-то решить через суд, я найму лучшего в городе адвоката и не дам тебе уйти. Подожди немного, девочка моя, я решу проблему с Машей ,и все у нас будет хорошо, как раньше.
Меня пробило дрожью от его слов. Я резко вскакиваю на ноги, чувствуя жжение в груди и непреодолимое желание ударить Андрея по голове. Да ему же плевать на мои чувства, он даже не думает ни обо мне, ни о своей любовнице и их ребенке. Разум Андрея застелила жажда собственничества… Это что угодно, но только не любовь.
– Как ты решишь эту проблему? Как ты можешь так говорить! От тебя беременная другая, у тебя сын будет, ты это понимаешь?
– Понимаю, – смотрит на меня стеклянными глазами. – Знаю, что не примешь чужого ребенка, но я что-нибудь придумаю. Знаю, дурак, идиот, козел, с себя вины не снимаю, но тебя не отпущу.
Я сама не поняла, как ударила его. Дала мощную пощечину, отчего Андрей замер и лишь едва заметно задвигал челюстью. Разъяренно толкнула мужа в грудь, потом снова и снова, пока Андрей не отшатнулся к стене.
– Сволочь! Ты убил меня, убил! – бью по сильной мужской груди. Паника сковала горло спазмом, отчего стало трудно дышать, желудок свело крепким узлом, а слезы предательски брызнули из глаз. Как же больно, Господи! – Сделал несчастной не только меня, но и Машу и своего неродившегося ребенка! Будь ты проклят, Соболев!
– Тише, малыш, тише, – шершавые мужские ладони прижимают мокрое лицо к груди, все перед глазами плывет, я вновь всхлипываю, чтобы сдержать истерику. Я не смогла, я проиграла, я слишком слаба перед ним, раны совсем свежие. – Бей сколько хочешь, кричи, прогоняй – не уйду, всегда буду рядом. Простишь меня, накричишь, подуешься, но простишь.
– Отпусти меня, – голос рваный, прерывистый и хриплый. – Не бросай своего ребенка, он не виноват ни в чем, вернись к Маше, но меня отпусти.
Андрей прижимает меня к груди, я слышу нескоординированный стук его сердца. Любимый запах проникает в легкие, но больше не вызывает трепет и тепло, только боль, только пустоту.
– Не отпущу, чтобы ты не делала – будешь моей.
Отшатываюсь, словно от прокаженного; дышу ровно и глубоко, волна жара поднимается к шее, а сердце начинает бешено колотиться в груди. Я должна взять себя в руки, должна поставить предателя на место. Ненароком вспоминаю Глеба. Его пронзительные серые глаза, взгляд, от которого идут мурашки, красивый изгиб губ, чернильные полосы на смуглой коже под почти прозрачной тканью белой рубашки. Я должна дать себе шанс на счастье, должна не упустить его, должна бороться.
Резко развернувшись, уверенной походкой иду вглубь комнаты, резко открываю верхний ящик комода, который чуть не вылетает от силы рывка, и достаю оттуда прозрачную папку.
– Садись, – с шумом отодвигаю стул, когда мы оказываемся на кухне, испепеляя взглядом неверного. В комнате царит полумрак, и лишь тонкий слой света проникает в кухню из гостиной, смешиваясь с лучами уличных фонарей.