Внезапно я поняла, что этот ответ произвел на мужа странный эффект: он шумно втянул носом воздух и хрипло выдохнул, в карих глазах сверкнули колючие искры злости.
— Тебе не нужны деньги? — он оттолкнулся плечом от косяка, прошел в комнату и встал очень близко. Я захлебнулась знакомым запахом мужчины, пальцы бесконтрольно потянулись прикоснуться к его лицу, усилием воли я удержала руку на месте, вслушиваясь в ответ. — Ты же у нас такая…
— Какая, Глеб?
39
— Независимая, — с видимым усилием процедил он сквозь зубы. — Сильная, — в каждое новое слово добавлялось все больше металлических нот и сарказма. — Самостоятельная. Гордая детдомовка.
В жизни каждого человека есть слова, которые режут без ножа, полосуют душу, выворачивая ее наизнанку, отравляют кровь. Они — удар под дых, стрела в спину. Есть темы, которые не поднимаются по взаимной договоренности, но сейчас мой муж сломал все семейные устои, погасил последние искры лояльности. Терять больше нечего.
Бросив в чемодан любимые джинсы, в упор посмотрела на того, кого еще недавно любила.
— Да, Глеб, я — детдомовка. Я не знаю своих родителей. Они подкинули меня, месячную, на крыльцо дома малютки. Это все, что мне удалось узнать. Я выросла без поддержки семьи, выжила не благодаря, а вопреки, Глеб. С детства знала, что у меня есть только я. А гордость… — в памяти бешеным калейдоскопом мелькали сценки из детства. — Ты знаешь, что дети могут быть очень жестоки? Они объединяются в стаи и дружат против кого–то. Подсыпают соль в суп, пришивают твое одеяло к матрасу, не дают спать всю ночь, режут ножницами одежду и внимательно — очень внимательно, сука! — смотрят, как ты будешь реагировать. Если сдашься, заплачешь, побежишь жаловаться, то это конец. Тебя раздавят, уничтожат как личность. Обнулят. Ты превратишься в шестерку, служанку на побегушках у сильного… Чтобы выжить в детдоме, нужно хорошо постараться, Глеб. А ты… — я с трудом перевела дыхание, но не смогла взять под контроль собственное сердце, которое стремилось расколошматить грудную клетку. — Ты…
— Инга… — Глеб, ошарашенный внезапным эмоциональным всплеском, на шаг отступил в сторону и поднял руку, стремясь прикоснуться к моему лицу, но я шарахнулась от него, как от прокаженного. — Прости, любимая. Я не должен был…
Не должен. Да. Но сделал это.
Игнорируя растерявшегося мужа, я кинула в чемодан комплект постельного белья, прикидывая, что еще может пригодиться завтра на новом месте.
— Не надо, Глеб. Ты уже ничего не исправишь. И спасибо тебе…
— За что?
— Мне теперь никакие враги не страшны, — я, как смогла, улыбнулась. — Благодаря тебе я стала еще сильнее. Привет от Пиковой Дамы.
— Инга…
— Лучше помолчи, Глеб, а любимую поищи в другой квартире.
Я одним движением сгребла с косметического столика все баночки, тюбики и пузырьки прямо в чемодан. Все, что нужно на первое время, уже было собрано, за остальным приеду позже. Из гостевой прихватила второй чемодан с вещами, которые брала в «Завидово». Вот, кажется, и все.
— Инга, я…
Глеб неуверенно топтался в прихожей, глядя на мое дефиле. Пиковая Дама уходила красиво. Ее каблучки забивали последние гвозди в крышку гробы семьи Луговых, силиконовые колесики чемоданов беззвучно катились по ламинату.
Скоро я стану Ингой Пик и начну жизнь с чистого листа.
— Прощай, Глеб. Завтра после работы я заскочу забрать остальные вещи, поэтому постарайся задержаться в офисе или погуляй с любовницей. Не хочу лишний раз встречаться с тобой.
— Инга, не надо так…
Не дослушав, что именно не надо, я вышла из квартиры и закрыла за собой тяжелую дверь, оставляя за спиной мужа, развалины семейной жизни и девичью наивную веру в то, что в жизни бывает «вместе навсегда».
Верная лошадка Сузуки Витара встретила хозяйку жаром разогретого салона. Запустив двигатель, я врубила кондиционер на максимум, включила радио и выехала с парковки.
Всегда быть pядом не могут люди,
Всегда быть вместе не могут люди.
Hельзя любви, земной любви пылать без конца, — доносился из динамиков голос Татьяны Анциферовой, а я мысленно вернулась к разговору с Глебом.
Детдом, интернат.
Моя боль, мое тотальное одиночество.
Там я стала Пиковой Дамой, обросла броней, вырастила в себе стерву и суку, научилась драться и огрызаться, вгоняя под кожу оппонента острые ядовитые словечки.
Мне было двенадцать или около того, когда однажды я спряталась под лестницей, чтобы зализать душевные и физические раны после очередной стычки со стаей. Там меня и нашла баба Таня, уборщица, завхоз и просто хорошая женщина, уставшая от жизни, но не сломленная.