Здесь я просто Алиса, дочь, женщина разбитым сердцем, которое не знает, как склеить обратно.
- Знаешь, что я понял за тридцать лет с твоей матерью? - Вдруг говорит отец, не поднимая глаз от георгинов. - Любовь - это не про счастье, не про бабочек в животе и не про романтику. Это про выбор, который делаешь каждый день заново, даже когда не хочется, даже когда кажется, что сил больше нет.
Смотрю на свою руку, на моё кольцо. Оно такое же простое, золотое, без камней, без гравировок. Лев надел его восемь лет назад в загсе и сказал, что я его. Тогда это прозвучало как обещание, как клятва. Сейчас всё изменилось.
- Если ты выбираешь каждый день. - Разгребая землю вокруг следующего куста, чувствуя, как пальцы немеют от холода. - Но другой человек нет? Если ты стараешься, а он просто живёт, как жил, не замечая, что ты рядом умираешь?
Отец молчит долго, достаёт из кармана мятую пачку сигарет, закуривает, хотя бросил три года назад после инфаркта. Я не делаю замечание, потому что сама бы сейчас затянулась, хотя никогда не курила.
- Тогда выбираешь себя. - Выдыхает он дым в серое небо, и слова эти звучат просто, почти буднично. - Потому что иначе останешься пустой оболочкой, красивой снаружи, функциональной, правильной, но мёртвой изнутри.
Слово «мёртвой» режет, как скальпель по живой ткани.
К обеду мы закатываем помидоры на кухне, которая наполняется паром и густым запахом томатов, укропом и чесноком.
Отец стерилизует банки над большой кастрюлей, где бурлит вода. Я режу овощи на деревянной доске, медленно, сосредоточенно, наблюдая за тем, как нож входит в красную мякоть. Как сок течёт по лезвию, густой, тёмный, живой. В операционной я вижу кровь каждый день, литры крови, но это другое, это смерть или спасение, борьба на грани, а здесь - просто помидоры, просто жизнь, простой ритуал, которому меня учила бабушка тридцать лет назад.
- Твоя бабушка всегда говорила. - Бормочет отец, укладывая в банки укроп, лавровый лист, зубчики чеснока. - Что хорошая закрутка, как хороший брак, нужны правильные ингредиенты, правильные пропорции, время и терпение. И если поторопишься, не выдержишь температуру, то всё взорвётся, разлетится на куски.
Я усмехаюсь, но смех застревает где-то в горле, превращается в болезненный ком.
Мой брак взорвался. Не сразу, не в один момент, а медленно, за годы, пока я старательно закручивала крышку всё туже и туже. Добавляла специи, регулировала температуру, думала, что удержу, что сохраню. А внутри уже всё бродило, портилось, гнило, превращалось в яд, который однажды разорвал банку изнутри.
Наливаю горячий рассол в банки, и руки мои привычно точные, хирургически выверенные, ни капли мимо. Отец смотрит и качает головой, в глазах что-то похожее на грусть:
- Ты слишком много контролируешь, Алиска. Всегда контролировала. Иногда нужно просто отпустить, позволить событиям течь, как они текут.
Хочу возразить, хочу сказать, что я хирург, что контроль - это моя работа, моя жизнь. Что без контроля всё развалится. Но в горле встаёт ком, и я просто киваю, продолжая разливать рассол.
Мы закручиваем крышки специальным ключом. Я переворачиваю их одну за другой, укутываю старым пуховым одеялом в углу кухни.
В операционной я помню каждый шов, каждый разрез из сотен операций. А когда последний раз обнимала Льва просто так, без повода, не из вежливости перед сном, а просто потому что хотелось - не помню.
Он приезжает в четыре часа дня, когда мы с отцом пьём чай на веранде.
Я слышу звук мотора издалека, узнаю по характерному рычанию двигателя - это его БМВ. Чёрная машина, мощная, дорогая. Купил он её в день, когда его назначили заведующим.
Сердце проваливается вниз, делает странный кувырок, и я злюсь на себя за эту реакцию, за то, что восемь лет вместе не прошли бесследно. За то, что я всё ещё, как дура, реагирую на звук его машины, как шестнадцатилетняя девчонка к которой приехал её парень.
Отец выглядывает в окно, хмурится, лицо каменеет:
- Хочешь, я скажу, что тебя нет? Или просто прогоню. Я могу.
- Нет, папа. Всё нормально.
Но нормально ли?
Я вытираю руки кухонным полотенцем. Смотрю на своё отражение в маленьком зеркале в прихожей, тянусь поправить волосы, нанести хотя бы помаду, но останавливаюсь на полпути.
Нет.
Пусть видит меня настоящую, без макияжа, без идеальной причёски, без маски успешного хирурга. Если это его отпугнёт - значит, он любил не меня, а картинку, удобный образ жены, который я старательно создавала все эти годы.