Стук в дверь. Три коротких удара. Я открываю.
Лев стоит на пороге в строгом сером костюме и белой рубашке. Пахнет его одеколоном, тем самым, который я дарила ему на прошлый день рождения, и чем-то ещё. Наверно, напряжением, кофе, который он пьёт литрами в клинике.
Он высокий, широкоплечий, красивый, чертовски красивый, и я физически, телом ощущаю его присутствие, как ощущала всегда с первой встречи. Эту гравитацию, это притяжение, эту связь, которая не рвётся, сколько ни старайся.
Проклятие.
- Алис. - Сдержанно говорит, но я слышу напряжение под внешним спокойствием. - Нам нужно поговорить.
Не «привет», не «как ты», не «я скучал». Переходит сразу к делу.
- Проходи.
Он входит, кивает отцу коротко, официально. Отец молча кивает в ответ и уходит в сад, понимая без слов, что лучше оставить нас наедине.
Мы остаёмся на кухне, среди банок с помидорами, укутанных в одеяло, запаха укропа, который всё ещё висит в воздухе.
Лев смотрит на банки, потом на меня, и в его взгляде мелькает что-то похожее на удивление. Или недоумение, будто он видит меня впервые и не узнаёт. Но он быстро прячет эмоцию за привычной маской контроля.
- Ты даже не предупредила, что уезжаешь. - В голосе нет тепла, нет облегчения от встречи, есть только раздражение, едва сдерживаемое. - Просто взяла чемодан и уехала. Звонил тебе, но ты не ответила и не перезвонила.
Я молчу, жду продолжения, потому что знаю, что это ещё не всё, что он приехал сюда не для того, чтобы просто высказаться.
- У нас сейчас в кардиохирургии аврал. Григорьев в отпуске, Соколова на больничном с пневмонией, не выйдет минимум две недели. Вчера была сложная операция, тройное шунтирование, пришлось срочно звать Петрова из сосудистой. Ты же знаешь, как он работает, медленно, осторожно, затянул на два часа. - Он проводит рукой по волосам, жест усталости, который я узнала бы среди тысячи. - Алиса, мы не можем себе позволить, чтобы ты просто исчезала, когда тебе вздумается. У тебя есть ответственность.
Что-то внутри меня леденеет, превращается в холодный камень.
- Когда мне вздумается. - Повторяю медленно.
- Ты понимаешь, о чём я, не надо передёргивать. - В его глазах мелькает нетерпение. - Ты старший хирург, у тебя пациенты, график, плановые операции на неделю вперёд. Люди на тебя рассчитывают. Алис, нельзя вот так, в один день.
- А ты рассчитываешь на меня?
Он смотрит на меня, и я вижу, как что-то шевелится в глубине его глаз, что-то похожее на растерянность, но он не говорит то, что я хочу, что мне нужно услышать.
- Я тоже рассчитываю на тебя, конечно. Всегда рассчитывал. Ты же сама знаешь.
- Знаю, ты рассчитываешь на меня. На то, что я буду там, где положено, когда положено. Буду делать то, что нужно. Буду удобной, предсказуемой, функциональной.
- Не надо искажать мои слова, Алиса.
- Я не искажаю, Лев. Я просто называю вещи своими именами. - Скрещиваю руки на груди, чувствую, как сердце стучит где-то в горле. - Ты приехал сюда не для того, чтобы извиниться за измену. Не для того, чтобы поговорить о нас, о нашем браке, о том, что пошло не так. Ты приехал делать мне выговор за прогул, за то, что я нарушила график дежурств.
Он открывает рот, закрывает, смотрит на меня так, будто я сказала что-то абсурдное, нелогичное. Качает головой:
- Господи, Алиса, ты всё усложняешь, как всегда. Я просто хочу, чтобы ты была рядом, понимаешь? Дома и на работе. Там, где тебе положено быть. Где твоё место. Хватит выкаблучиваться, поехали домой.
Лев хватает меня за руку и резко тянет на себя.
Глава 10
- Отпусти. Что ты руки распускаешь!
- Ты чего? Свежего воздуха надышалась? Мне к тебе нельзя уже прикоснуться?
Его слова оскорбляют меня.
Где мне положено быть.
Где моё место.
Я смотрю на его красивое лицо. Мужественное, уставшее, с мелкими морщинками у глаз, которые появились за последние годы, с раздражением во взгляде - и вдруг понимаю с пронзительной ясностью.
Он искренне не понимает, в чём проблема, что он сказал не так. Для него это абсолютно логично, правильно: жена должна быть дома, хирург должен быть в больнице, всё на своих местах, всё по полочкам. Удобно. Предсказуемо и функционально.
А то, что жена, хирург – это живой человек с чувствами, с болью, которую он сам причинил, человек, который задыхается в этой клетке правильности... Это не укладывается в его стройную картину мира, где всё должно работать, как швейцарские часы.
- Нельзя. И что насчёт Миланы? - Спрашиваю почти безразлично, как будто обсуждаем погоду за окном, а не разрушенную жизнь. - Она тоже там, где ей положено быть?
Лев моргает, лицо на секунду замирает:
- Что?
- Милана, она на своём месте?