Я молча достала мутную колобашку, сняла пленку, положила в большую бульонную чашку и поставила в микроволновку. Дождалась победного писка и… бросила в чашку трусы.
- Что это? – с недоумением спросил Пашка, когда оригинальный супчик оказался у него под носом.
- Это? – я подошла ближе, наклонилась и сделала вид, что внимательно рассматриваю содержимое. – Дай угадаю. Это, надо думать, трусы твоего стоматолога. И как они только здесь оказались? Загадка природы. Наверно, убежали от хозяйки. Убежало одеяло, улетела простыня, и подушка, как лягушка, ускакала от меня.
Пашка медленно, но верно наливался свекольным багрянцем, догоняя цветом содержимое чашки. Молча наливался – а что тут, собственно, можно сказать? Я тоже молчала. Ждала продолжения. Мне терять было нечего, поскольку потеряно было все. Не в материальном плане, конечно, но об этом я сейчас не думала. Это все потом. Сейчас мы забивали гвоздики в крышку гроба, в котором лежал, сложив руки на груди, наш почивший брак.
- Почему стоматолога? – наконец выжал из себя Пашка.
Глупее вопроса не придумаешь. Потому что гладиолус. Это тебя, Паша, надо спросить почему.
- Ну откуда мне знать, почему твоя баба якобы стоматолог? Наверно, для того, чтобы я не полезла в переписку с доктором, если вдруг суну нос в твой телефон.
- А ты, значит, сунула? – прошипел он.
- Извини, Паша, но левые трусы в твоем бардачке послужили поводом для введения военного положения. И отменили любую прайвеси.
- А с чего вдруг ты роешься в моем бардачке?
- Встречный вопрос: а с чего вдруг ты трахаешь какую-то бабу?
- С чего? – переспросил Пашка. И вдруг взорвался: - Да с того, что ты мне остопиздела, идиотка! Ты в зеркало давно на себя смотрела? Ты вообще не баба, а унылое бревно. Да в тебе хер отморозить можно, рыба фригидная. Резиновую бабу и то интереснее трахать. А любую живую – тем более.
Бульон со странным чмокающим звуком выплеснулся ему в рожу. Трусы попытались повиснуть на носу, но не удержались и шлепнулись на колени. А я жалела только об одном – что не согрела посильнее. До кипения.
Глава 4
Дроздов как-то внезапно протрезвел, видимо, на адреналине, и разразился монологом, впрочем, не слишком внятным. Ораторское мастерство никогда не было его коньком. Доминировали в этом убогом спиче два слова: «сука» и «развод».
Мне стало скучно, и я ушла. Собирать вещи. Хотя бы уже только для того, чтобы не убить его. Возможно, с особой жестокостью. Оставалось лишь порадоваться, что не успела сдать квартиру, которую мне завещала папина сестра тетя Юля. Двушка на Таврической была маленькой и требующей основательного ремонта. Желающих снять ее супердешево и сделать этот самый ремонт не нашлось, и я уже третий месяц собиралась загнать туда бригаду.
Как будто чувствовала, что понадобится самой.
Самое необходимое уместилось в чемодан и две сумки. Остальное решила забрать потом. Если вообще понадобится. Новая жизнь так новая жизнь. Повод избавиться наконец от ненужного хлама. Когда одиннадцать лет назад мы с Пашкой съехались, сняв комнату в коммуналке, мое имущество влезло в одну большую спортивную сумку. И ничего, вполне так были счастливы.
Из «бухой комнаты» доносился заливистый храп: действие адреналина кончилось, Дроздов отрубился. И отлично. Никаких напутствий на дорогу, достаточно уже наслушалась. И потом – только через адвоката. У меня был знакомый, очень въедливый мужчина, друг отца. Вот уж на кого точно можно положиться.
Вытащив сумки на крыльцо, я зашипела от досады: машины на парковке не было. Ну да, померла же. Приехал эвакуатор и забрал, еще вчера. Такси? Ну уж нет.
Оставив имущество у бэхи, я заглянула в сторожку и потребовала ключи.
- Вы уезжаете, Анна Кирилловна? – насторожился сменщик Алексея Игорь. – На машине Павла Григорьевича?
- Павлу Григорьевичу она сегодня не понадобится. А моя в ремонте.
Ездить на белом понтовозе я не собиралась, возвращать тоже. Захочет – пусть сам приезжает и забирает.
А вы как думали, Павел Григорьевич? Что я буду сидеть и плакать? Нет, может, и буду, конечно, но вам об этом знать не обязательно.