Потом её стоны и его вздохи, он старался над ней. Её огромную грудь и Артура без трусов.
Он не стеснялся…
Со мной была Маша? Может, он спал и с ней? Вообще, такой вариант возможен на все сто процентов. Он трахал её, а почему бы и нет?
Я усмехаюсь таким догадкам, продолжаю смотреть на бурчащую воду.
— Готово, – произносит она.
Дальше я отправляюсь на эту фотосъёмку, а именно на пустой пляж. Мне сразу дали множество указаний, что делать.
Я только кивала и была готова сделать всё, что они скажут. Мария Геннадиевна была сосредоточена.
Фотограф настраивал камеры и долго примерялся к фону, пока не выдал место начала фотосессии.
Вся фотосессия прошла в полном молчании. Повезло – фотографировалась не только я, ещё было три девчонки, которые вместе со мной рекламировали шмотки.
Постоянные переодевания, натягивание лифчиков, трусов… Я стояла за скалой и по очереди на себя всё надевала. Солнце палило мою кожу, и мне показалось, что в этот день оно было особенно злобным.
Всё закончилось слишком быстро. Мы пофотографировались, сели в машину и уехали. Мария Геннадиевна лишь предложила мне остаться на сегодняшнюю вечеринку и завтра улететь на самолёте, или лететь сегодня вечером.
— Сегодня, — процедила я, понимая, что никаких вечеринок.
Пойти на вечеринку и видеть Веронику.
Мне захотелось крикнуть на всю машину, которая с большой скоростью везла нас на виллу.
Нет, меня так точно никто не воспитал. Скромность – вот был мой конёк, и, несмотря на все отцовские деньги, которые, как мне казалось, отец получал в большом количестве, они были мне безразличны.
Хотя я потеряла даже это. Вот так всё уплыло у меня из рук. Мне оставалось только смеяться над собой, какая я – полная дура.
— Точно не останешься?
— Нет, — проговорила я, опуская голову. Не хочу. Просто не хочу.
Дальше всё пошло своим чередом, каким-то магическим, не выпускающим меня из своего вихря.
Сначала вилла, там сбор вещей… Катя уже уехала на какие-то съёмки в студию, поэтому я с ней не попрощалась и даже не поговорила. Отчитываться не стала, собрала сумку и приготовилась уезжать. Девчонки провожали меня взглядами, кто-то из них крикнул: «Пока!»
— Пока, — ответила я и не стала добавлять, что увидимся.
Москва встретила меня дождём – мощным проливным ливнем, который никак не мог закончиться.
Я только смотрела в окно отъезжавшего автобуса и старалась понять, когда эта погода наконец-то закончится.
Кто-то чихал в автобусе, вытираясь серым платком и громко сморкался. Женщина сидела и объясняла девочке с красными щеками, как правильно рисовать.
Девочке лет четыре-пять. В детях никогда не разбиралась и не могла сказать возраст – смотрела на неё, открыв рот и мотая головой. Я всё это пропускала мимо ушей.
Дети – моё больное место, и я старалась это никогда не упоминать. Артур вообще старался об этом никогда не говорить. Табу.
— Закрыли, — вот его слово, когда дело касалось детей. Просто перестали об этом говорить.
Я кивала, говорила себе: «Может, это к лучшему, дети…» Нет, я ужасно их хотела.
Комок опять подкатывает к горлу. Автобус останавливается, и открывается дверь. Я слышу их шум.
Свежий воздух вырывается через толпу и бьёт мне в нос. Воздух после дождя свежий.
Вот автобус снова тронулся, он неумолимо тащился через плотные улицы. Я смотрела по сторонам, стараясь что-то рассмотреть или запомнить, если коротко – отвлечься.
Разрыдалась девочка, которой мама что-то долго говорила. Она вытирала свои глазки и пыталась маму переубедить.
— Нет, ты меня не правильно поняла, — говорила мама, и в конце концов прижала к себе своё чадо.
Домой я приехала слишком рано. Открыла дверь ключом и, стянув с себя вещи, сразу завалилась спать, точнее, накрыла голову подушкой. Сон не приходил, он не собирался быть моим гостем. В отличие от звонка в дверь.