"Хватит рыдать! — заявила она тогда. — Поднимай свою задницу и давай начинай наконец-то жить в кайф, а не ради других!"
Конечно, немного жаль, что я не получила такой поддержки от родной дочери. Даже более того — Карина умудрилась обвинить во всём меня. "Сама виновата! Довела отца своей правильностью!"
Но, знаете... это отрезвляет похлеще ледяного душа. Когда родной ребёнок встаёт на сторону человека, который тебя унижал двадцать лет — это как последняя точка в осознании реальности.
Хотя, Ярослава права — нечего детей втягивать в разборки между супругами. Это зона моей ответственности, и только моей. Я взрослая женщина и должна сама со всем разобраться. В конце концов, может, это и к лучшему — чем меньше эмоциональных привязок, тем легче действовать хладнокровно.
Облака под крылом самолёта напоминали взбитые сливки. Когда-то я любила готовить Гордею десерты со взбитыми сливками... Господи, как же глупо это сейчас звучит! Я вся была как эти взбитые сливки — мягкая, податливая, бесформенная. Позволяла лепить из себя всё, что угодно.
Александр дремал в соседнем кресле. Какой же он другой — сильный, но не подавляющий. Уверенный, но не высокомерный. Когда он говорит "ты можешь", я действительно начинаю верить в свои силы.
А Гордей... Любил ли он меня вообще? Или это с самого начала был хладнокровный расчёт? Двадцать лет притворства — возможно ли такое? Я прикрыла глаза, вспоминая, как умело он играл на моих страхах, моей неуверенности.
"Ты без меня пропадёшь", "Кому ты нужна?", "Я же о тебе забочусь"... Классика манипуляций, а я и не замечала.
— Не спится? — Ярослава, сидевшая через проход, протянула мне бокал шампанского. — О чём думаешь?
— О том, как чуть не потеряла себя, — я сделала глоток. — Знаешь, я даже благодарна его любовнице. Если бы не она, я бы так и продолжала... существовать. Не жить — существовать. Он бы потихоньку отобрал компанию и выкинул меня, как использованную салфетку.
— Лучше поздно, чем никогда, — подруга подмигнула. — Посмотри на себя — похудела, похорошела, глаза горят! А главное — мозги включились.
ГЛАВА 17
— Посмотри на себя — похудела, похорошела, глаза горят! А главное — мозги включились.
Я улыбнулась, вспомнив лицо Гордея на балконе. Да, мозги определённо включились. А ещё включилось самоуважение. Чувство собственного достоинства. Желание жить, а не прислуживать.
Только вот Карина... В горле встал комок. Моя девочка, мой ребёнок — и такая чужая.
Вспоминаю нашу последнюю ссору. Сколько обидных слов от неё услышала…
Гордей сразу сказал, что у Карины будет всё. Сразу заявил, что будет воспитывать дочь по “японской системе”. Детей категорически нельзя ругать и запрещать им что-либо.
Я просто хотела дать Карине всё, чего была лишена сама, а в итоге вырастила копию Гордея — такую же эгоистичную, манипулятивную...
— Эй, я знаю этот взгляд, — Ярослава перебралась в кресло рядом. — Прекрати себя грызть. Дочь выросла, у неё своя жизнь. Теперь твоя очередь жить.
— Ты была права. На первом месте должна быть я сама, потом любимый мужчина, потом ребёнок. А я всю жизнь ставила себя на последнее место. Служила, угождала, прогибалась, помогола другим, обездоленным… А жизнь у меня одна, и она быстро проходит. Хватит. Пора вылезать из своей скорлупы и жить полной жизнью. Как жаль, что время упущено. Как жаль, что я погрязла в быту, в работе, и не видела всего этого.
— Вот это моя сестренка! — Ярослава чокнулась со мной бокалами. — За новую жизнь?
— За новую меня.
— Яра, — я повернулась к подруге, — иногда не верится, как глубоко я попала под его влияние. Помнишь, какой я была в интернате? Боевой, с характером… Это же моя суть.
— Ещё бы! — Ярослава рассмеялась. — Ты же меня от старших девочек защищала. А потом... — она помолчала, подбирая слова, — знаешь, что я думаю? Сытая жизнь с приёмными родителями сделала тебя мягче. В интернате мы были как волчата — зубами за своё место под солнцем. А в твоей новой семье тебя приучили быть "удобной правильной девочкой".
— Я просто боялась их разочаровать, — я вздохнула. — Они дали мне дом, семью... Как тут позволишь себе быть неудобной?
— Всё понятно, — Ярослава задумчиво покрутила бокал с шампанским, — это как история про циркового слона. В детстве его привязывают тонкой верёвочкой, которую он не может разорвать. И он запоминает этот урок — верёвка сильнее меня. А потом, когда вырастает в огромное могучее животное, его держат на такой же тонкой верёвке. И он даже не пытается её порвать — хотя мог бы одним движением. Потому что выучил свою беспомощность.