— Давай вместе посмотрим, — Яра подсела ближе, сжимая мою руку своими тёплыми пальцами. От неё пахло её любимыми индийскими благовониями — запах, который всегда ассоциировался у меня с поддержкой и пониманием.
Я глубоко вдохнула и запустила видео.
Сначала на экране появилась панорама элитного коттеджного посёлка — безупречно ухоженные лужайки, изысканные ландшафтные композиции, охрана у шлагбаума. Затем камера сфокусировалась на одном из особняков — роскошном трёхэтажном коттедже в современном стиле.
Стекло, бетон, минимализм — всё то, что Гордей всегда считал "безвкусицей новых русских". Мы с ним часто проезжали мимо таких посёлков, и он презрительно фыркал:
— Выскочки с деньгами, но без вкуса. Настоящая элита живёт в исторических особняках.
Камера медленно приближалась к открытой террасе второго этажа. С каждой секундой сердце билось всё быстрее, во рту пересохло.
И там... на шезлонге в белом махровом халате возлежал Гордей — мой муж, отец моего ребёнка, человек, с которым я прожила двадцать лет. Он потягивал шампанское из бокала, расслабленно щурясь.
Рядом с ним — молодая блондинка, лет двадцати пяти. Кукольное лицо, непропорционально огромные губы, очевидно накачанные филлерами, и такой же непропорционально большой силиконовый бюст, едва прикрытый распахнутым халатом. Всё в ней кричало о дешёвой вульгарности — именно то, что Гордей всегда презирал в женщинах.
— Настоящая женщина должна быть элегантной и сдержанной, — сколько раз я слышала эту фразу, когда он критиковал мои редкие попытки выглядеть сексуальнее?
Они о чём-то говорили, смеялись. Гордей выглядел... счастливым. Он смотрел на эту девицу с обожанием, с восхищением — взглядом, который когда-то предназначался только мне. Затем она прильнула к нему, и они слились в долгом, страстном поцелуе. Его рука скользнула под её халат, обхватывая грудь..
ГЛАВА 32
Я выключила видео, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий ком.
Перед глазами всё поплыло. Не то чтобы это было неожиданностью — я ведь знала, подозревала. Но видеть своими глазами, как человек, которому ты доверяла свою жизнь, своё сердце, так легко и беззаботно предаёт тебя...
— Тварь! — выплюнула Яра. — Гнида! Мразь! Пока изображает командировку, морозы во Владивостоке, сам прохлаждается в роскоши и трахает силиконовую куклу у тебя под боком!
В её словах было столько праведного гнева, что это почти развеселило меня. Почти.
Нервный смешок перешёл в судорожный вздох, а потом... слёзы. Они просто хлынули, как будто прорвало плотину. Я не рыдала так с детства, с того дня, когда оказалась в интернате.
Слёзы текли по щекам, капали на блузку, а я даже не пыталась их вытереть. Плакала не из-за Гордея — из-за потерянных лет, из-за своей слепоты, из-за разбитых иллюзий. Каждая слеза была прощанием с частичкой той наивной, доверчивой Миры, которая верила в вечную любовь.
— Ну-ну, — Яра обняла меня за плечи, и её тёплые жесты немного облегчили эту боль. — Выплачься, легче станет. Это нормально — скорбеть по тому, во что ты верила. По мечтам, которые умерли. По любви, которая обернулась предательством.
Не знаю, сколько времени прошло. Может, минуты, может, больше. Слёзы постепенно иссякли, оставив после себя странное опустошение и одновременно облегчение, как будто вместе с ними ушла тяжесть, которую я носила годами.
— Мне было всё равно, как я выгляжу. — я вытерла глаза тыльной стороной ладони, размазывая тушь. — Я ведь действительно его любила. По-настоящему. До дрожи, до замирания сердца. Строила семью, создавала уют, растила дочь... Отказалась от стольких своих желаний, планов, амбиций — ради нашего общего будущего. А для него это была просто... игра. Вся наша жизнь — всего лишь способ получить мои деньги, моё наследство?
Я покрутила в руках пустой бокал, думая о том, сколько раз Гордей восхищался нашими семейными ценностями, традициями, говорил, как важна для него семья. Все эти красивые слова — лишь дым, мишура, за которой пряталась холодная расчётливость.
— Слушай! — Яра вдруг развернула меня к себе, заглядывая в глаза с какой-то новой, несвойственной ей серьёзностью. На её лице — ни тени привычной ироничной усмешки. — Я сейчас скажу вещь, которая покажется дикой, но... это лучшее, что могло с тобой случиться.
— Что?! — я ошарашенно уставилась на неё, не веря своим ушам. — Что же здесь хорошего?! Мой брак оказался ложью, мой муж — предателем, дочь отвернулась от меня, моя жизнь пошла наперекосяк! Где тут, чёрт возьми, хорошее?!
— Как это где? — она улыбнулась с какой-то странной нежностью. — Ты же столько лет была как заколдована Гордеем! Как под гипнозом, под каким-то адским внушением. Вспомни, сколько раз я приезжала к вам в гости и видела, как он тебя унижает, принижает, обесценивает. Как ты входила в комнату — яркая, умная, красивая — а он одной фразой, одним взглядом делал тебя тусклой, незаметной, неуверенной.