Отчаяние сжимает горло. Что я могу сделать, чтобы он остановился? Чтобы хотя бы выслушал?
Распахиваю заднюю дверь машины, достаю пакет с едой, который прихватила по дороге:
— Ты, наверное, жутко голодный, — мой голос звучит неестественно, просительно. — Я думаю, сейчас самое время устроить … читмил. Тут твой любимый двойной гамбургер… и большая порция картошки фри...
Александр останавливается. Его плечи напрягаются, словно от внутренней борьбы. Медленно поворачивается, смотрит на меня — сначала на пакет с едой, потом в глаза.
— Читмил? — уголок его губ чуть приподнимается. — Серьёзно? Ты думаешь, что меня можно купить фастфудом?
Делает шаг в мою сторону. Потом ещё один. В его глазах что-то меняется — лёд тает, уступая место теплу:
— Хотя после пяти дней тюремной баланды… Ты не оставляешь мне выбора! — Он подходит вплотную, и я чувствую жар его тела, запах кожи. — Это запрещенный приём, чертовка...
Его рука поднимается, касается моей щеки — так осторожно, будто я хрупкая фарфоровая статуэтка. Большой палец скользит по скуле, стирая слезу, которую я даже не почувствовала.
— Саш, я...
Договорить не успеваю — он резко притягивает меня к себе, прижимает к машине. Пакет с едой падает из рук, но мне уже всё равно.
Его губы находят мои — жадные, требовательные, жаркие.
Поцелуй заставляет забыть обо всём!
О компании, о предательстве, о страхе.
Остаётся только это мгновение, только его руки, скользящие по моей спине, только головокружительное чувство свободного падения…
Отрываемся друг от друга, тяжело дыша. Его глаза — тёмные, с расширенными зрачками — смотрят в мои с такой открытостью, с такой безграничной нежностью, что сердце готово выпрыгнуть из груди.
— Я скучал по тебе, — шепчет он, прижимаясь лбом к моему. — Даже когда злился, даже когда думал, что ты поверила в мою виновность... всё равно скучал.
— Я тоже, — признаюсь, цепляясь за лацканы его пиджака. — Мне было так страшно, что я больше тебя не увижу. Что потеряла тебя, не успев даже толком узнать.
— У нас ещё будет время узнать друг друга. Много времени.
Его взгляд падает на рассыпавшиеся на асфальте гамбургеры и картошку:
— А сейчас, пожалуй, я бы предпочёл что-то более... домашнее. — Многозначительно поднимает бровь. — Может, пригласишь меня к себе на ужин?
Смеюсь, чувствуя, как щёки заливает румянец:
— Только если обещаешь не критиковать мою кулинарию.
— Обещаю, — снова целует меня, на этот раз нежно, мягко. — И ещё обещаю никогда больше не скрывать от тебя правду. Никаких секретов, никакой лжи. Только ты и я, настоящие, какие есть, без прикрас.
Садимся в машину, и я чувствую странное, почти забытое ощущение.
Это... счастье? Да, пожалуй, оно самое.
Мы выезжаем с парковки, оставляя позади полицейский участок, развалившиеся гамбургеры и все тяжёлые воспоминания последних месяцев…
ГЛАВА 56
Александр сидит рядом со мной на пассажирском сиденье, чуть откинув голову на подголовник. Его ладонь лежит на моём колене. Я чувствую тепло от его руки, и это ощущение — такое простое, такое земное — каким-то образом якорит меня в реальности после всего пережитого кошмара.
Пять дней без него. Пять дней, наполненных страхом, сомнениями, отчаянием и надеждой. Теперь он здесь, рядом, и все те слова, которые я репетировала, чтобы сказать ему, вдруг испарились. Осталось только это — его прикосновение и тихое дыхание.
— Чего притихла? — спрашивает он, не открывая глаз.
— Задумалась о том, что реальность иногда превосходит самые худшие опасения. И о том, как я благодарна, что ты здесь … со мной. Живой, свободный...
Он слегка сжимает мою руку:
— Я никогда не сомневался, что ты разберёшься во всём. Даже там, в камере, когда казалось, что всё против меня... Я верил в тебя.
Слёзы подступают к горлу, и я сосредотачиваюсь на дороге, чтобы не расклеиться окончательно.
— К тебе или ко мне? — уточняю, когда мы выезжаем на проспект.
— К тебе, — без колебаний отвечает. — Хочу чтобы ты меня накормила.
— Ко мне так ко мне, — киваю, сворачивая к своему дому.
Новый район, новая квартира — уютное пространство, которое я обустроила сама, по своему вкусу, без оглядки на чьи-то предпочтения. Светлые стены, много живых растений, минимум мебели — только самое необходимое и только то, что радует глаз. Никаких фамильных портретов Демидовых, никаких тяжёлых гардин, никаких антикварных комодов, которые Гордей считал "признаком статуса".
— Мне нужно в душ, — Александр проводит рукой по щетине на подбородке, когда мы переступаем порог. — Не возражаешь?