– Дарина, ты уверена, что ради него сюда пришла? – с удивлением уставилась она на меня.
– Держи пакет, давай, – буркнула я, поднимая увесистый горшок с разросшимся растением. – Куда его тут оставлять? Смотри, даже полить не удосужились…
Вынесла своё зелёное “счастье” в прихожую и, прихватив из кухни ещё пакеты, поспешила в детскую.
Сложила в них любимые игры дочери, книги, кукол, мягкие игрушки, рюкзачок с “сокровищами”... Впихнула, сколько влезло. Но большую часть игрушек всё же пришлось оставить.
– Венера, помоги мне, – снова позвала подругу.
– Она цветок понесла в машину, – заглянул в комнату Эдгар. – Я помогу, – подхватив пакеты, покатил в прихожую чемодан. – Что ещё хотите взять? Собирайте пока. Я эти вещи отнесу вниз и вернусь.
– Спасибо, не надо. Я только обувь соберу и выйду, – осмотрелась, вспоминая, что ещё необходимо забрать.
Вспомнила про альбомы с фотографиями. Заглянула в тумбочку, взяла свой с давними, детскими, и Катин. Положила в чемодан, кинула туда же косметичку, шкатулку с украшениями. Вспомнила, что совсем забыла про вещи, висевшие в шкафу на плечиках. Растерялась, понимая, что много места эти вещи не займут, но и в один чемодан с обувью их не положишь.
Долго не размышляя, покидала то, что могло понадобиться в чемодан и выкатив его в прихожую, принесла под обувь пакетами для мусора.
Присев на корточки возле обувной полки, стала упаковывать Катину обувь.
В какой-то момент поняла, что закипаю, но старалась не обращать внимания на дискомфорт. Снимать пуховик не хотелось. Анатолий мог вернуться в любой момент, и тогда мне пришлось бы уходить стремглав, чтобы не нарваться на его “праведный” гнев.
– Дарина? Ты вернулась? – услышала неприятный голос Марины над головой.
– А-а, родня пожаловала! – усмехнулась я поднимаясь. – Тебя, Марина, не смущает, что твой кормилец спивается на глазах? – посмотрела с укором, пытаясь разглядеть в голубизне круглых глаз угрызения совести.
– Нет, он не пьёт, – та скинула с плеч пуховик и уселась возле двери на банкетку, стаскивая сапоги. – Это он из-за Кати переживает. Поэтому выпил. Я говорила ему, чтобы не нервничал, но он почему-то психует из-за вас сильно, – сунула пухлые ступни в милых, подаренных мною, носочках, в мои же малиновые с помпонами шлёпанцы.
– И правда, чего психует? – передразнила её с усмешкой, убирая Катины кроссовки и сапожки в пакет. Туда же покидала свою обувь.
Вывалившиеся с полочки крема и губки сложила обратно. Аэрозоль, флакон с чёрной краской для обновления цвета обуви, подержала в руках, борясь с желанием распылить содержимое на пухлое личико Марины и её осветлённые локоны. Но сдержалась, понимая, что не только она виновата в происходящем.
Тот Анатолий, каким я увидела мужа в последние дни, был совершенно другим, чужим для меня человеком. И если я раньше не замечала того, что открылось вчера, значит, сама была слепа и глуха. Притом этот новый Анатолий был для меня настолько мерзок, что жалеть о нём не было смысла.
Закрыла чемодан и обвела взглядом квартиру, в которой когда-то с любовью наводила уют и порядок. Вспомнила про растения в комнатах и тяжко вздохнула. Брать их с собой сейчас не было возможности.
– Цветы поливай, – с отвращением взглянула на Марину и отметила, что та с трудом сдерживает радость. Стало ещё более гадко. Ведь я ухожу, а она теперь без зазрения совести будет жить здесь на правах хозяйки… – И не радуйся так явно-то, – усмехнулась. – На чужом несчастье счастья не построишь! Тот, кто способен предать один раз, предаст ещё много раз…
Входная дверь неожиданно распахнулась.
– Опа! А ты куда это?! – ввалился в прихожую Анатолий, и я пожалела, что не успела уйти раньше.
Глава 20. И что вы намерены делать?
Почувствовала себя птицей, запертой в клетке.
Анатолий перегораживал собой выход, и пройти мимо у меня не было шансов.
Притом он смотрел на чемодан и пакеты с обувью, и теперь его одутловатое от возлияний лицо постепенно багровело. Поняла, что тот молчит скорее от ярости, чем от желания расстаться без конфликта, но надо было как-то выбираться из квартиры.