Он делает шаг к двери, и вдруг внутри меня что-то сжимается.
Я не хочу оставаться одна.
-- Подожди... -- говорю я едва слышно. Тише, чем я хочу. Но Виктор слышит и останавливается.
Оборачивается.
-- Я... -- все слова застревают в горле.
Мне страшно. Так страшно оставаться одной.
Я смотрю в окно. Где-то там в городе мой дом, Дима. А здесь... здесь мне тихо, тепло и безопасно.
Пока он здесь. Виктор.
-- Можешь... остаться? -- наконец нахожу в себе силы.
Лицо мужчины смягчается, но в глазах появляется осторожность. И сомнения. Он закусывает губу.
-- Лера, я не хочу, чтобы ты чувствовала себя некомфортно.
-- Мне будет хуже, если ты уйдешь, -- признаюсь я, глядя в чашку.
Густая и напряженная тишина повисает между нами. Виктор вздыхает и медленно кивает.
-- Хорошо. Я останусь. Но только если ты уверена в том, что действительно этого хочешь...
-- Уверена, -- перебиваю я, поднимая глаза и встречая его взгляд.
Виктор улыбается. Слегка, едва заметно. Но я вижу.
-- Ладно. Ты можешь занять гостевую. А я лягу в спальне. Если что, я рядом.
Я смотрю Виктору вслед, чувствуя, как страх понемногу отступает.
Но когда дверь за ним закрывается, я вдруг осознаю, что я попросила его остаться. Добровольно.
Как будто то, что Виктор меня подвез, и последующая реакция Димы отрезвили меня.
Я понимаю, что по-другому не будет. Дима будет придираться всегда. К любой мелочи. Ревновать к любому, с кем я посмею заговорить.
И если днем я еще была против Виктора и его помощи, то сейчас у меня как будто открылись глаза.
Утро встречает меня ярким, пробивающимся сквозь шторы. Я лежу, укрытая одеялом до подбородка, и слушаю, как за дверь осторожно ходит Виктор.
Звук его шагов, тихий звон посуды -- все это кажется таким нереальным после нескольких месяцев жизни в постоянном страхе. Когда ждешь, что вот-вот кто-то ворвется в комнату и начнет упрекать, распускать руки...
Но телефонный звонок вдруг разрывает мой хрупкий покой. Я вздрагиваю, увидев имя на экране:
«Мама».
Глава 18
Сердце падает, но я уже догадываюсь, о чем будет разговор. С какой претензией звонит мама.
Нехотя сажусь. Смотрю на экран. Но не могу не ответить. И если не отвечу, то придет Виктор проверять, все ли со мной в порядке. Я нажимаю зеленую кнопку и принимаю звонок.
-- Лера?! Ты где? -- голос мамы такой резкий, но я различаю в нем нотки тревоги. -- Мне Дима звонил, говорит, ты ушла из дома и не вернулась.
-- Я... не вернусь, мам. Я ухожу от него.
В трубке воцаряется тишина, но ненадолго. Мама недовольно вздыхает.
-- Лера, ну что за ерунда? -- голос становится жестче и настойчивее. -- Он же переживает! Иди домой, не позорься.
-- Он меня избивает, -- шепчу я, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. -- Он меня унижает! И это я позорюсь? -- возмущаюсь я. Голос обретает твердость.
-- Лера, перестань, вы семья! У него все наладится. Дима мне уже и бизнес-план свой рассказал. Очень перспективный! Я ему даже денег дала.
Мир вокруг меня начинает медленно вращаться. Куда-то клонится, и я лечу вниз.
-- Ты... что?
-- Лера, ну он же для вас старается, а ты... -- мама замолкает, потом добавляет тише: -- Ты всегда все драматизируешь.
Я закрыла глаза. В голове всплывали ее же слова из детства, когда она защищала отца: «Не выдумывай», «Тебе показалось», «Я сама виновата».
Как будто она не меня тогда пыталась убедить, а себя.
Внутри все сжимается от этой несправедливости. Что даже спустя столько лет она это делает. Защищает отца. Защищает Диму.
-- Мам, -- мой голос дрожит, но я продолжаю, -- если ты не веришь мне... значит, ты ему веришь больше, чем своей дочери.
-- Лер, ну как ты можешь так...
Я отключаю звонок. С ней бесполезно спорить.
Телефон выскальзывает из ослабевших пальцев и падает на пол.
За дверью слышатся шаги. Останавливаются. Я знаю, что Виктор стоит за моей дверью, в его гостевую комнату, которую я заняла на ночь, и, возможно, он даже слышал мой разговор. Но он не входит. Дает мне время.
Я обнимаю себя за плечи.
Слышать подобное от родной мамы больнее, чем терпеть пощечины Димы. Он не лицемерит хотя бы при этом, а говорит искренне, высказывает, выплескивает на меня свое раздражение и злость.
Его ненависть понятна. А вот равнодушие и лицемерие мамы... ранит гораздо глубже.
Виктор
Я слышу голос Леры за дверью. Тихий, сдавленный -- как будто она говорила, зажав рот ладонью, чтобы не закричать.