— На ком я буду женат и кого буду сношать — не твоё грёбаное дело, — взгляд становился жутким. — Знай своё место, Сонн. Раньше оно было со мной в постели. Теперь — на улице. И только по своей милости я не вышвырнул тебя в тот же день.
— Моё место — подальше от тебя, Арн.
— Хоть в чём-то мы теперь с тобой солидарны, — он тихо, мерзко рассмеялся. — Хоть в чём-то.
Она, тяжело дыша, провалилась в свои мысли. Отчего-то не было благодарности за то, что муж выловил её из бассейна и повёз в больницу. Не обязан, но повёз. Однако приятно не было. Ощущалось так, словно злой отец схватил за шиворот дочь после удара и повёз лечить, попутно отпуская разного рода мерзости. Хотя, вроде, она начала диалог, но всё равно тоскливо. И что самое главное — легче не стало. Наверное, как-то, где-то, когда-то, с кем-то… теоретически, измена была возможна. Мог бы изменять человек, который её в грош не ставит? Легко, наверное.
От этих размышлений передёргивало. Арн злой. Довольно жестокий, циничный, жуткий. Всё время в браке Сонн пыталась добиться от него хоть каких-то чувств, какой-то теплоты, нежности, ласки — но не получала ничего, кроме: «Оставь меня в покое, я занят». Измена стала бы вишенкой на торте такого отношения. К чему были все эти годы? Ради чего? Ради наивной мечты изменить сформированного взрослого мужчину?
Больно. Прямо сейчас девушка думала, как было бы хорошо — мочь выбирать, кого любить. Полюбила бы солнечного доброго парня и жила себе счастливо. Но нет. В юности горячий озноб она ощущала, стоя рядом только с одним человеком, который так странно на неё смотрел. Вроде бы с симпатией, а вроде бы… свысока.
В больнице пахло привычно — антисептиками, спиртом. На ватных ногах Сонн бродила вслед за врачами, делая флюорографию, слушая встревоженные советы про возможность отёка лёгких. Как робот снимала платье, позволяя себя слушать, трогать свои конечности и лицо. Ей предлагали остаться в больнице на ночь, но она почему-то отказалась. Не покидало какое-то мерзкое предчувствие, нежелание оставаться одной. Даже если «не одной» значило вернуться к Арну в дом. Руки дрожали, но терапевт успокаивал, заботливо ткнув в ладонь рецепт с успокоительным и лёгким антидепрессантом. Её предупреждали о панических атаках после утопления, но девушка не думала, что ей это грозит.
Муж долго о чём-то говорил с доктором. Что-то записывал, щурился, качал головой. Затем подошёл к Сонн и мрачно кивнул на выход. Пора возвращаться.
— У тебя мог быть отёк мозга, — цедил Арн, глядя куда-то перед собой. — Врач сказал, тебе нужно отлежаться несколько дней и ничего не делать. Минимум. В тепле. Пена из лёгких может идти ещё примерно сутки. Скажи, как ты умудрилась кувыркнуться в бассейн?
— Меня толкнули, — глухо ответила девушка. — Сказала же.
— Как толкнули? Задели плечом? Подножку подставили?
— Руками со спины толкнули, прямо в воду. — Сонн сглотнула ком. — Кто-то хотел, чтобы я упала. Арн, скажи, кто меня трогал, когда я была в обмороке?
— Я трогал, — он прищурился.
— И всё?
— Тебя полрайона кинулась спасать, — мужчина закатил глаза. — Кто-то ноги придерживал, кто-то руку — я уже не помню. И какая, к чёрту, разница?!
— Никакой, — она устало опустила голову. — Забей. Мне… нужно побыть одной.
— Вернёмся домой — побудешь, — сквозь зубы рычал Арн. — А скоро свободы будет — хоть отбавляй.
* * *
Звенело в ушах, однако тёплое одеяло согревало. Согревали вязаные носочки, широкий банный халат, в котором Сонн улеглась спать. Болели глаза, закладывало нос, и, если бы не сосудосуживающее, на сон вообще не было бы никакой надежды. Сталкер знал, что Арн повёз её в больницу, но не мог знать, вернулась ли она оттуда. За входом в дом шпионить сложно, даже с биноклем: ни кустов, ни деревьев — только склон через несколько сотен метров и голые травы.
В щели под дверью едва виднелся слабый свет — Бауэр не спал. Наверняка опять читал что-то или набирал книгу. Он часто писал по ночам. То стоял у телескопа, то писал, с любовью глядя на собственные фотографии звёзд и галактик, что находились в миллиардах световых лет отсюда. С огромным, чудовищным, непростительным опозданием — возможно, где-то там уже давно зародилась жизнь, а люди с Земли видели только начало. Или, наоборот, итог. Информация, устаревшая на миллионы лет — и с этим приходилось мириться.