А вот букеты были в разы попроще, потому что и Кир был бедным студентом, который «отрекся» от финансовой поддержки своих родных и решил жить самостоятельно.
Это я привыкла к другому уровню, и тот же Горский задаривал меня золотом, билетами на концерты именитых групп. А сердце выбрало так, как чувствовало.
Вероятно, Кир меня и подкупил своими решительностью, непрошибаемостью и способностью добиваться всего, чего только пожелает.
Моя и все. И кто ж тут устоит?
—Спасибо за букет, — киваю в очередной раз тому же курьеру, который приезжал ко мне все эти дни. Парень подмигивает мне и произносит необычное…как для мужчины.
—Что бы он ни сделал, считаю, что вы просто обязаны его простить. Самый дорогой букет для самой прекрасной леди.
Сдержанно улыбаюсь, а в голове прикидываю: интересно, Архангельский заплатил за услуги адвоката дьявола? Или парень с чистой душой подошел к вопросу сам?
—Замечательного дня! — снова подмигивает мне, а я иду наперевес с букетом к машине. Оставляю его там и обратно в галерею. Все-таки, мой муж удивительным образом проинформирован о моем графике, раз так…точно предугадывает мое местонахождение.
Нельзя не признать, что получать букеты приятно, пусть я и пытаюсь вырубить эти чувства.
Больше с Кириллом мы не сталкиваемся лично, и может это даже хорошо. Кроме новостей, которые падают на меня потоком, нет ничего, что смогло выбить меня из колеи.
Я попутно ищу квартиры, прикидываю варианты, чтобы и от мастерской было недалеко, и от редакции. В целом, переехать в квартиру, о которой не знает Архангельский, кажется мне прекрасной идеей.
В день долгожданной выставки решаю приготовиться по-крупному, и не просто с макияжем и прической, а прикупить довольно недешевое платье. Кир не заблокировал мне карты, и я, словно в отместку, покупаю одно из самых дорогих на «семейную», лимитов на которой нет.
Вот только так я, кажется, и могу ему отомстить.
Горский подготовил бумаги в суд, и я мысленно ставлю себе отметку о том, что мы подходим к самому…пугающему, ведь Кир недвусмысленно дал мне понять: не отпустит.
Мне страшно представить, что именно он мог бы предпринять…
Начало выставки пугает, потому что тут слишком много репортеров. Моя помощница, которую я обычно нанимаю на период выставок, в этот раз сделала закрытый вход для прессы. Но они все равно кучкуются у центрального и запасного входов.
—Уф. Ну и наглость, — бубню себе под нос, паркуя машину у выставочного центра.
Ко мне тут же врассыпную устремляются журналисты и, прикрыв лицо, я быстрым шагом направляюсь в здание.
—Анна Владимировна, дайте комментарий относительно вашего высказывания!
—Анна Владимировна, а вы простите мужа?
—Анна Владимировна, а как вы относитесь к изменам?
Что ни вопрос, то как будто серпом по одному месту.
Мои охранники тенью следуют безотрывно, когда я цепляю взглядом машину отца, а рядом...мужа.
Начинает противно сосать под ложечкой, но делать больше нечего, я скрываюсь за широкими дверями, встречая приятную музыку и картины, развешенные в строгом порядке, который я изначально обозначила работникам выставочного зала.
Меня здесь давно ждут и встречают ярко, это не было оговорено, вот почему я с некоторой неловкостью все воспринимаю. Специально прихожу в самый разгар выставки, чтобы…выхватить уже полученную реакцию от моего творчества и угадать будущий вектор.
При этом я никогда не опаздываю больше, чем на полчаса. Обычно к этому времени подтягиваются все опоздавшие, да и такие «опаздушки», как говорит моя помощница, — это неплохой маркетинговый ход.
Те, кто меня недостаточно знают, тут же обратят внимание на автора полотен, даже если будут излишне увлечены общением или закусками.
Зал взрывается аплодисментами, а я неловко улыбаюсь, встречая восхищение присутствующих.
Вероятно, «мрачный» подтекст моих работ все-таки не смутил никого. Ощутимо чувствуется, как по лопаткам отголосками пламени разносится чье-то пристальное внимание. Оно совсем как открытый огонь спаливает кожу до несовместимых с жизнью ожогов.