Он подался ещё ближе, так что я почувствовала жёсткую ткань его рубашки через свой шёлк. Напряжение между нами достигло того пика, когда воздуха в лёгких перестаёт хватать.
— Громов... — мой голос сорвался на шёпот.
— Что, Сафонова? Опять скажешь, что я нарушаю правила? — он чуть сильнее сжал мои волосы, заставляя запрокинуть голову и подставить ему беззащитную линию шеи. Его губы были в миллиметре от моих, я чувствовала их жар. — Мы перешли черту в ту самую секунду, когда я переступил порог этого ресторана и увидел, как ты на меня смотришь. С вызовом. Со страхом. С голодом.
Я не выдержала первая. Я подалась вперёд, впиваясь в его губы с той же жадностью, с которой мы спорили весь день.
Поцелуй был со вкусом ледяного вина и долгого, изматывающего ожидания. Это не было нежностью — это была капитуляция перед тем, что мы оба пытались отрицать двенадцать часов кряду. Его губы были жёсткими, требовательными; он буквально забирал мой вдох, заставляя меня плавиться в его руках.
Мои ладони взметнулись вверх, пальцы впились в его плечи, сминая дорогую ткань чёрной рубашки. Я чувствовала под ней перекатывающиеся мышцы, чувствовала, как он тяжело, рвано дышит, задыхаясь мной.
Илья вдруг подхватил меня под бёдра, легко, словно я ничего не весила, и рывком усадил на высокий кухонный стол из тёмного, массивного дуба. Я невольно вскрикнула, когда шершавая, тёплая поверхность дерева коснулась обнажённой кожи моих ног выше колена, где задралась узкая юбка-карандаш. Но в следующую секунду я забыла обо всём на свете. Его руки, широкие, мозолистые и пугающе горячие, скользнули под мой жакет, сминая шёлк блузки, и притянули меня к себе так плотно, что между нами не осталось даже атома воздуха.
— Ты пахнешь рестораном и моим личным безумием, — прорычал он мне в губы, спускаясь поцелуями к шее, прихватывая зубами чувствительную кожу, оставляя там невидимые, но жгучие отметины. — Я весь день хотел сделать это. Прямо там, на раздаче, чтобы все видели, как ты дрожишь, когда я рядом.
— Почему не сделал? — выдохнула я, выгибаясь в его руках, запуская пальцы в его жёсткие волосы, чувствуя, как внутри распускается тугой, жаркий узел.
— Потому что здесь нет свидетелей, Валя. Здесь я могу сорвать с тебя не только маску идеального администратора, — он на мгновение отстранился, глядя мне в глаза с такой первобытной страстью, что у меня потемнело в глазах. — Здесь только мы. И этот чёртов вкус победы.
Он снова накрыл мои губы, и в этом поцелуе было всё: и три года его молчания, и моя выжженная пустота после предательства мужа, и тот невозможный, искрящийся азарт, который мы подарили друг другу сегодня.
Я запустила руки под его рубашку, касаясь живого тепла его спины, ощущая кончиками пальцев каждый шрам и каждый рельеф мышц. Громов был не просто шефом. Он был стихией, которая разрушила мой аккуратный, выстроенный по линейке мир. И в этой тёмной кухне, под аккомпанемент ночного дождя за окном, я впервые за долгое время чувствовала себя не «красивой мебелью», а по-настоящему живой.
Я обхватила его талию ногами, сминая коленями дорогую ткань его брюк, и почувствовала, как Илья глухо зарычал мне в губы. Его ладони, широкие и горячие, собственнически сжали мои бёдра, прижимая меня к себе так плотно, что я кожей ощущала каждый удар его бешеного сердца.
— Хватит, — выдохнул он, на секунду отстранившись. Его зрачки затопили радужку, превратив глаза в два чёрных омута, в которых тонуло моё благоразумие. — Хватит этой кухни, Валя.
Он подхватил меня на руки так легко, словно я была невесомым облаком шёлка, а не взрослой женщиной со своим характером и багажом проблем. Я невольно обхватила его за шею, зарываясь пальцами в жёсткие волосы на затылке. Юбка окончательно задралась, открывая кружевной край чулок, но мне было плевать. Всё, что имело значение — это жар, исходящий от его тела, и уверенный, тяжёлый шаг, которым он нёс меня через тёмный коридор.
В его спальне пахло деревом и каким-то терпким, чисто мужским парфюмом. Он не стал зажигать свет. Лунный столб, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы, разрезал комнату пополам, выхватывая край широкой кровати.
Илья опустил меня на прохладные простыни, но не отстранился ни на сантиметр. Он навис сверху, упираясь руками по обе стороны от моей головы, запирая меня в коконе своего тяжёлого, мужского присутствия. В лунном свете, заливающем комнату, его плечи казались огромными, а взгляд — пугающе сфокусированным.
— Весь этот чёртов день... — прошептал он, и его голос, низкий и хриплый, провибрировал где-то у меня под рёбрами. — Весь день я смотрел, как ты выстраиваешь между нами стену из своих манер, шпилек и ледяных взглядов. Ты думала, что в «Монохроме» ты всё контролируешь, Сафонова?