Мир вокруг меня на мгновение схлопнулся. Кровь в жилах застыла, а потом хлынула к лицу обжигающей волной.
Это был он. Мой сосед. Тот самый варвар в полотенце, который требовал, чтобы я «не отсвечивала».
— Ты?! — вырвалось у меня прежде, чем я успела включить «администратора».
Громов медленно обернулся. В его руках был тяжелый шефский нож, которым он только что виртуозно разделывал филе. Его взгляд — темный, маслянистый, наполненный первобытной энергией — прошил меня насквозь. Он не выглядел удивленным. Напротив, в углу его губ заиграла та самая едкая, собственническая усмешка.
— Принцесса? — он всадил нож в деревянную доску так, что эхо ушло под потолок. — Так вот где ты прячешь свои «аристократические» замашки.
Повара замерли. Владелец, зашедший следом за мной, растерянно переводил взгляд с меня на Илью.
— Вы... знакомы? — осторожно спросил Марк Борисович.
— Имеем сомнительное удовольствие делить ванную, Марк, — бросил Громов, не отрывая от меня глаз.
Он шагнул ко мне, сокращая расстояние до опасного. От него пахло жаром, чесноком и тем самым можжевеловым мылом. Его присутствие здесь было еще более подавляющим, чем в тесном коридоре сталинки. Белоснежный китель делал его похожим на жестокого ангела кулинарии.
— Валентина Алексеевна — наш лучший администратор, Илья, — поспешно вставил Марк, чувствуя, как между нами искрит воздух.
— Администратор? — Громов окинул меня медленным, раздевающим взглядом, от которого по моей спине пробежала судорожная дрожь. Его глаза остановились на моих губах, а потом снова вернулись к глазам. — Значит, ты здесь за старшую?
— Именно так… Илья Николаевич, — я сглотнула вязкую слюну, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — И я ожидаю от кухни безупречности. Личные разногласия останутся за порогом квартиры. Здесь — работа.
— Работа, — эхом отозвался он и вдруг резко подался вперед, шепча мне на самое ухо, так что его горячее дыхание обожгло кожу: — Тогда запомни первое правило, Валентина Алексеевна. На моей кухне — только мой закон. И если я захочу прижать тебя к этой стальной столешнице и проверить, так ли ты холодна, как пытаешься казаться, — я это сделаю. А теперь — вон из кухни. Ты мешаешь моим людям.
Он резко отстранился и прикрикнул на поваренка, который засмотрелся на нас:
— Макаров! Если ты еще раз передержишь гребешок, ты его сам будешь жрать в сыром виде! Пошел!
Я стояла, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось в ребра так, что, казалось, его было слышно сквозь музыку в зале. Гнев смешивался с унижением и... совершенно неуместным, диким возбуждением. Контраст между его властностью в кителе и утренним образом в полотенце выбивал почву из-под ног.
— Мы еще не закончили, — бросила я, разворачиваясь на каблуках.
— Мы еще даже не начинали, принцесса, — донеслось мне в спину под аккомпанемент шипения масла на сковородах.
Я вышла в зал, прижимая ладонь к горящей щеке. Воздух здесь казался ледяным, а шпильки — слишком тонкими. Вечер обещал быть не просто сложным. Он обещал стать войной, в которой победителем выйдет только один. И вкус этой войны уже явственно отдавал жгучим чили на моих губах.
Глава 6
Домой я возвращалась на негнущихся ногах. День в «Монохроме» выдался изматывающим: Громов гонял официантов так, словно они были новобранцами в штрафбате, а я только и успевала тушить пожары между залом и кухней.
В квартире пахло... божественно. Запах жареного мяса с тимьяном и сладковатый аромат карамелизированного лука просачивались сквозь щели в моей двери, выкручивая желудок от голода.
Я переоделась в домашние легинсы и свободную футболку, смыла «боевой раскрас» и, набравшись смелости, вышла на кухню.
Илья сидел у окна, за тем самым стальным столом. Перед ним стояла бутылка сухого вина и две тарелки. Он даже не обернулся, когда я вошла, но я кожей почувствовала, как он напрягся.
— Сядь, Сафонова. Ты весь день носилась по залу как заведенная кукла. От одного твоего вида у меня изжога, — бросил он, не оборачиваясь.
— Я не голодна, Громов, — соврала я, хотя рот мгновенно наполнился слюной.
— Не ври мне. Я чувствую голодную женщину за версту, — он обернулся, и в полумраке кухни его глаза блеснули чем-то опасным. — Ешь. Это утка с брусничным соусом. Если выброшу — оскорблю продукт. А я продукты люблю больше, чем людей.
Я медленно опустилась на стул напротив. Тарелка перед мной выглядела как произведение искусства. Контраст между этой высокой кухней и облупленными стенами коммуналки был сюрреалистичным.