Не хочу соглашаться, но в одном он прав — я еле стою на ногах. К тому же ночью, надеюсь, он все-таки уйдет на работу, а я спокойно соберу вещи и по-тихому уйду. Завтра же подам на развод.
Киваю, подыгрывая. Сейчас мне и правда следует лечь. Заодно усыплю его бдительность.
Илья бережно провожает меня на второй этаж. В спальне лужей кристаллических брызг так и валяется битое стекло от вазы. Муж аккуратно обводит меня по ее краю, затем помогает снять костюм и рубашку. У меня нет сил сопротивляться, да и не хочется вызвать новую вспышку гнева. Послушно принимаю пижаму и натягиваю поверх белья. Сейчас я на пару с Ильей играю в эту идиотскую игру притворства, будто ничего и не было. Наверное, он так и хочет жить со мной. Чтобы я делала вид, что он мне не изменяет.
Я ложусь в постель, а Илья уходит вниз за градусником. Заботливый, как раньше. Каким я его помнила до сегодняшнего дня. Такое чувство, что он скрывал от меня часть себя, а когда все пошло не по плану, отпустил контроль и показался в настоящем обличии. Это что-то ненормальное — так себя вести. Наверное, для такого есть какое-то медицинское название, но мне не нужно его узнавать, чтобы понять — от Ильи надо бежать как от огня.
Он возвращается в спальню и протягивает мне электронный градусник. В голове проносится его «будешь уходить погулять, когда у меня гостьи», и на глаза наворачиваются слезы.
— Скажи, зачем тебе я, если ты постоянно приводишь в нашу кровать других женщин? — наконец задаю этот жестокий вопрос, запихивая градусник под мышку.
— Ты все-таки хочешь поговорить, — Илья улыбается. — С тобой удобно. Ты мне нравишься. Не противна во всяком случае. К тому же я к тебе привык, и ты меня не сильно бесишь. Мне нужна постоянная женщина рядом, и я хочу, чтобы ею была ты.
Я не верю ушам. Вот так просто. Я его не бешу. Со мной удобно. Так можно относиться к мебели, к креслу, к которому привык, и оно тебя не бесит. Вот так прожила с Ильей три года, а потом в один момент узнала, что он не тот, кем я его считала. И все слова, которые он мне говорил, все признания в любви, даже те записки со словом «любимая» — вранье. Он говорил то, что я должна слышать, чтобы и дальше быть удобной.
Градусник пикает, и я смотрю на цифру. 38.7.
— Лерусь, с такими успехами тебе надо больничный на работе брать! — обеспокоенно сокрушается Илья. Как он может так переключаться?
— Выпью эффералгана, и полегчает, — произношу серо. Хочется, чтобы он поскорее ушел. — Ты сделаешь?
Как бы ни было противно к нему обращаться за помощью, это политически правильно. Илья снова уходит, а возвращается уже со стаканом мутноватой жидкости, заботливо протягивает его мне. Эффералган, по вкусу. Выпиваю почти залпом и прикрываю глаза. Сейчас бы заснуть… Чтобы, когда я проснусь вечером, Илья уже усвистал в клуб.
***
Просыпаюсь я действительно вечером. За окнами темное небо, перечеркнутое черными силуэтами деревьев. Чувствую себя сносно. Градусник так и лежит на тумбочке рядом с чашкой остывшего ромашкового чая. Вспоминаю, как она тут оказалась, и сердце стискивается болью. Теперь ромашковый запах будет ассоциироваться у меня с чудовищным предательством длиной в три года.
Ставлю градусник, дожидаюсь бипа — 37.1. Температура спала. Я, кажется, иду на поправку? Доползаю до уборной и убеждаюсь, что подхватила сальмонеллу. Курицу, видимо, недожарила. Илья тогда ел только крылья, которые хорошо пропеклись, а я себе взяла голень.
Досадно, конечно. Аппетита никакого, в теле слабость, как и должно быть при интоксикации, но я уже могу ходить! Я исцелюсь за несколько дней, но мне сейчас некогда валяться.
Выйдя из ванной, сталкиваюсь с Ильей. Все такой же домашний, уютный, улыбчивый. Держит в руках столик для еды в постели. Принес мне еды. Что-то заказное — на подносе стоит ланчбокс.
— Я услышал, что ты проснулась, любимая, — произносит бархатисто. А меня передергивает от обращения. — И принес поесть. Алкоголь не предлагаю. Как ты себя чувствуешь?
— Я не хочу есть, — выдавливаю через силу, чтобы не сказануть чего-то, что его взбесит.
Илья впечатывает столик в простыни так, что ланчбокс сверху подпрыгивает.
— Лера! Надо поесть, чтобы были силы! — и все же он взбесился.
Раньше бы он спрятал недовольство, притворился бы расстроенным, разочарованным, а теперь можно не скрывать свою истинную суть, да, подонок?
— Да отравилась я! Аппетита нет из-за болезни! — тоже повышаю голос. Только не говорить ничего про наши отношения. Пусть думает, что я забыла случившееся утром. — Лучше сделай мне чай. Только не ромашковый.