Я сразу поняла кто она. Жена того пожарного — того, что вынес нас с братом, а сам вернулся за товарищем. И не вышел.
А я...
Я сидела вдалеке на пожухлой траве, сжимая в кармане отцовскую зажигалку, и думала:
Это я.
Это всё из-за меня.
Каждый год она приходила туда одна. И я никогда не спрашивала о ребенке — боялась услышать ответ.
Но в этот раз он был с ней.
Шурик.
Мальчик, оставшийся без отца по моей вине.
Теперь я должна помочь им. Это мой долг.
Когда я увидела ее в туалете кафе — бледную, с безумным блеском в глазах, — сердце сжалось в комок.
Не могла пройти мимо. Не могла просто уйти, чтобы не выдавать себя. Ведь я видела — она в беде.
Из кухни донесся резкий звук открывающейся банки — брат вскрыл очередной энергетик.
Он появился в дверях, перекрывая выход, когда я уже надела туфли.
Его руки в синяках — то ли от тренировок, то ли от драки. Его взгляд скользил по моему наряду, лицо исказила горькая гримаса.
— Куда это ты? — голос был хриплым от бессонницы.
— По делам.
Его руки в синяках — то ли от спортзала, то ли от кредиторов. Взгляд скользнул по моему декольте, губы искривились.
— Когда ты с этим завяжешь?
Я закусила губу. Посмотрела на него — на эти тени под глазами, на дрожащие пальцы.
А когда ты перестанешь проигрывать наши последние деньги?
Он отвел глаза. За его спиной — пожелтевшая фотография в дешёвой пластиковой рамке: мы с ним в детстве, мама ещё улыбается, папа обнимает нас обоих. Это было до. До того, как отец оставил на столе только свою серебряную зажигалку. До того, как мама начала топить горе в водке и в один прекрасный день сбежала с дальнобойщиком, даже не оставив записки.
— Завяжу. — бросает он в пол.
Врёт. Но я предпочитаю верить хотя бы на толику — это лучше, чем совсем отчаяться.
— Аня... — его голос дрожит. — Больше не надо, ладно?
Я замираю, чувствуя, как что-то холодное ползёт по спине.
— Что именно не надо? — спрашиваю, хотя прекрасно знаю ответ.
Он молчит.
Я резко встаю, выхожу в прихожую, намеренно не оборачиваясь. За спиной включается телевизор — на максимальную громкость. Он всегда так делает, когда не может справиться с мыслями.
Раньше он бегал. Выигрывал областные соревнования, привозил домой медали. Потом начал ставить "для интереса" — пятьсот рублей, тысяча. Потом "чтобы отыграться". А потом пришли они. Сказали, что если не отдаст деньги — сломают колени.
Я продала ноутбук. Мамины золотые серьги. Взяла кредитку. Но долги только росли.
Тот день я запомнила в деталях: четверо мужчин в спортивных костюмах. Дверь, вылетевшая с петель от удара. Его крики, когда они методично работали кулаками по рёбрам. И их последние слова: "В следующий раз возьмёмся за сестрёнку".
Через одногруппницу я узнала про эскорт. Про то, что за одну ночь можно получить больше, чем за месяц в кафешке. Про "щедрых клиентов, которые вытащили её из бедности".
Каждый раз, собираясь на встречу, я говорила себе — это последний раз. Что вот-тот, ещё немного и долг исчезнет. Что завтра всё изменится.
Но ничего не менялось.
Телефон в кармане обжег. Сообщение от Наташи:
"Он в душе. Через час будет у офиса"
Пальцы сами печатают ответ:
"Уже еду"
Глава 10. Тимофей
Солнце резало глаза, отражаясь от зеркальных витрин. Я щурился, листая уведомления — лайки, репосты, очередной запрос на интервью. Цифры росли, но сегодня не сильно. Нужно было срочно закинуть в ленту что-нибудь "тёплое". Может, вчерашнее фото с Шуриком? Хотя нет, там он какой-то кислый...
И вдруг — она.
Лёгкий звон. Что-то блестящее упало на асфальт, покатившись к моим ботинкам.
Поднял взгляд.
Девушка в чёрном платье замерла у витрины, её пальцы только что выпустили серебряную зажигалку.
— Ой, — сказала она без тени смущения.
Не "ой, извините", не "ой, блин". Просто — "ой".
Поднял зажигалку. Дорогую, винтажную, с гравировкой — "А.К."
— Ваша?
Она повернулась.
Первое, что ударило — взгляд.
Не испуг, не благодарность. Оценка.
Будто перед ней стоял не Тим Светлов, а просто мужчина, который оказался рядом.
— Моя, — протянула руку.
Я намеренно задержал зажигалку на секунду дольше.
— Красивая.
— Подарок, — слегка наклонила голову. — От человека, который больше не заслуживает моего внимания.
Ого.
Я усмехнулся.
— Значит, я точно должен ее вернуть.
— Почему?
— Чтобы не оказаться в том же списке.
Она рассмеялась — не девичий смешок, а низкий, искренний.
— Вы уже в другом списке.
— В каком?
— "Те, кто берет чужое".
Я засмеялся.
— Тим, — наконец протянул зажигалку.
— Алиса.
Ни тени узнавания. Ни намёка на "О боже, это же вы!". Просто имя.
Раздражало.
И цепляло.
— Ты часто роняешь вещи перед незнакомцами? — спросил я.
— Только перед теми, кто поднимет.
Она повернулась к витрине, изучая меню, будто разговор исчерпан.
Я почувствовал укол — как будто меня только что отшили, даже не отшив.
Она выглядела… неприступно.
Не кричаще, не вульгарно. Каждая деталь шептала:
"Я знаю себе цену".
Чёрное платье — лаконичное, но безупречно сидящее. Лодочки — каблук, но не шпилька. Ни безвкусных украшений, ни яркого макияжа.
Я пристроился рядом, делая вид, что тоже выбираю.
— Эспрессо или капучино? — кажусь небрежным.
— Эспрессо, — голос ровный, без колебаний. — Но только если он действительно хороший.