Пришлось срочно сорваться с совещания, бросив на столе кипу документов, чтобы забрать его.
Наш лифт скрипел, медленно поднимаясь. Я взяла сына на руки, и он прилип ко мне всем телом — его пылающий лобик обжигал шею. Дыхание неровное, с хрипотцой.
— Мам... — губы, горячие от температуры, коснулись уха.
Я сжала его крепче, пальцы наткнулись на выпирающие рёбра.
Боже, когда он так исхудал? Вроде вчера ещё доедал свою порцию... Или неделю назад?
Воспитательница проводила нас тяжёлым укором:
— Он у вас... изменился. Не играет с детьми. На прогулке стоит у забора. Даже любимую кашу не ест.
Её взгляд кричал: "Что у вас дома творится?"
— Мам... — он прижался сильнее. — Папа сегодня со мной поиграет?
Сердце сжалось.
— Постарается, зайка.
Тихий всхлип утонул в моём воротнике. Он уже не верил.
— Потерпи немного, солнышко. Скоро всё будет, как раньше, — прошептала я, чувствуя, как его горячие пальчики впиваются мне в плечо.
— Раньше... — прошептал он, пытаясь вспомнить то самое "раньше", когда папа ещё приходил на утренники, когда они вместе строили крепость из подушек.
Узнаю эти шмыганья — так он делает, когда слёзы подступают, но он изо всех сил держится.
Лифт дёрнулся, замер на нашем этаже.
— Ты для папы — самый главный, — сказала я твёрже, чем нужно. — Он просто... ну очень занят.
Дверь в квартиру была приоткрыта.
Значит, Тим дома.
Я зашла, поставила Шурика, чтобы снять кроссовки. Его пальчики вяло скользнули по моей руке. Он едва стоял — весь горячий, слабый.
Тишина.
Только одинокий звук расстёгивающихся липучек.
И вдруг…
Женский стон.
Громкий, влажный, из нашей спальни.
Кровь ударила в виски так, что в глазах потемнело.
— Мам? — сын испуганно ухватился за мою руку.
— Всё в порядке, солнышко, — мой голос прозвучал неестественно громко.
Я нарочно грохнула дверью, крикнула в пустоту прихожей:
— Тим, мы пришли!
Мой муж. В нашей спальне. С другой.
Всё в груди сжалось так, что мир поплыл перед глазами.
Губы дрожали. Но я насильно растянула их в улыбке.
С трудом стянула детские кроссовки трясущимися руками. Пальцы не слушались, будто налитые свинцом.
Главное — чтобы сын ничего не понял.
Слёзы предательски подступили к глазам. Это был крах. Конец.
Шорох за дверью. Приглушённый смешок. Торопливые шаги.
Дверь спальни распахнулась.
Тим вышел, поправляя мятую футболку. За ним — блондинка в обтягивающем платье, с растрёпанными волосами и стёртой помадой.
Муж даже не смутился. Будто мы застали его за чашкой кофе, а не...
— О, — его губы растянулись в слащавой улыбке, — а вы чего так рано?
Его голос — фальшивая забота. Глаза — холодные, даже не удосужились выразить испуг.
В горле стоял ком, но я проглотила его вместе с криком. Не сейчас. Не при ребенке.
— У Шурика температура, забрала его из садика, — выдавила я, не отрываясь от его ледяных глаз. — Я же писала тебе. Не читал?
Я изо всех сил старалась сохранить спокойное выражение лица, чтобы не напугать сына.
— А... — Тим кивнул, впервые услышав об этом. — Я как раз заехал переодеться.
Девушка рядом с ним нервно кашлянула.
— Это Лиза. Коллега, — бросил он, жестом выгоняя её в коридор.
Блондинка выдавила улыбку:
— Привет. Мне уже... надо идти.
Она заспешила к выходу, хватаясь за сумочку, как за спасительный круг в море стыда.
Я не ответила. Хватило же наглости прийти в чужой дом.
— Ты заболел? — Тим потрепал Шурика по голове с наигранной нежностью, будто только сейчас разглядел его лихорадочный румянец.
Сын молча вжался в меня, словно пытаясь провалиться сквозь пол. Его маленькое тельце дрожало — не только от температуры. Дышал часто-часто — не понимал, но чувствовал: случилось плохое.
— Ему нужно прилечь, — мои пальцы лихорадочно впились в плечи сына. — После поговорим.
Тим закатил глаза, раздражённо вздохнув.
Я увела Шурика в комнату, уложила в постель.
Руки дрожали так, что я едва могла открыть флакон с лекарством. Каждый удар сердца отдавался в груди глухим эхом.
Выпив жаропонижающее, сын прикрыл глаза. Но когда я попыталась встать с его постели, тоненькие пальчики вцепились в меня с недетской силой.
— Мам... — его голос, хриплый от температуры, звучал неестественно взросло. — Кто эта тётя?
В груди кольнуло так, будто кто-то провернул нож.
— Просто... папина знакомая, зайка, — я снова солгала, и каждое слово оставляло во рту вкус пепла.
Он не поверил.
Видела по тому, как задрожала его нижняя губа, как он резко развернулся к стене, уткнувшись лицом в подушку, будто пытаясь исчезнуть.
Я вышла. Осторожно прикрыла дверь детской.
Тим наливал виски на кухне. Его пальцы — длинные, ухоженные — обхватили бокал с привычной лёгкостью, будто ничего не случилось.
Я не хотела скандала. Не хотела пугать сына ещё больше.
Лишь подошла и встала рядом, опершись на стол. Теперь он казался единственной твёрдой точкой в этом внезапно потерявшем устойчивость мире. Сердце колотилось так, что я слышала его стук в висках — глухой, неровный, как барабанная дробь перед казнью.
— Ты привёл эту... в наш дом? — голос сорвался на хриплый шёпот, дравший горло.
— Нат, не раздувай. Мы просто обсуждали работу, — невозмутимо ответил Тим и вальяжно упал на стул, закинув ногу на ногу. Его равнодушие жгло под рёбрами раскалённой иглой.
— В нашей постели? — слова вырывались с трудом, будто кто-то сжимал мне горло. — А сын...
Он отхлебнул виски, даже бровью не повёл.
— Шурик ничего не понял.
— Он всё понял! — я еле сдержала крик, чувствуя, как слёзы подступают. — Он не ест! Воспитатель говорит, он молчит целыми днями!